Глава XXXI. Обвинения, отрицания, демонстрация

В зале лектория воцаряется гробовая тишина. Только что меня обвинили в применении черной магии, и теперь все смотрят на меня с подозрением и страхом. Никто не осмеливается произнести ни слова в мою защиту — ни один добрый голос не раздался в этот момент. Даже те несколько лекарей и хирургов, которые десять минут назад восхищались моими кровоостанавливающими зажимами и гинекологическими инструментами, теперь молчат. Кажется, что для них важнее сохранить собственную шкуру, чем поддержать меня, несмотря на мои открытия. Это горькое чувство предательства и одиночества давит сильнее любой несправедливости.

Родион Энци разразился гневной речью в мой адрес. Он возмущается: кто же меня надоумил изобрести эти железяки? По его мнению, это всё происки черной магии.

Он кричит, что допускать неграмотных повитух к учебе в Академиях — большая ошибка, ведь теперь им разрешают получать дипломы и патенты, работать наравне с мужчинами. И что самое страшное для учёных мужей — эти женщины лезут создавать непонятные и нелепые изобретения, отбирая у мужчин-лекарей возможность достойно зарабатывать. По его убеждению, место женщины — на кухне и в прачечной, а молодым девицам подобает вести себя скромно, а не выступать на лекториях наравне с учёными лекарями и хирургами.

Но тут, как гром среди ясного неба, речь господина Энци прерывает граф Дариус Лотарь. Его голос, ранее спокойный и размеренный, сейчас звенел от негодования.

— Довольно, господин Энци! Мы достаточно наслушались ваших ядовитых высказываний! — яростно восклицает граф, шагнув вперед, — Ваши обвинения беспочвенны и абсурдны! Эта повитуха представляет медицинские инструменты, способные спасти чью-то жизнь. Где вы узрели черную магию? В том, что эти, как вы изволили выразиться, «железяки» представила девица, а не почтенный лекарь-мужчина?

— Господин граф, я настаиваю: необходимо проверить намерения этой повитухи с помощью артефакта правды! — не унимаясь, восклицает бывший инквизитор.

— У вас нет никаких оснований требовать проверки у свободной женщины без веских доказательств, — спокойно отвечает граф Лотарь. — Инквизиция давно упразднена, и вы не обладаете полномочиями заставлять кого-либо проходить подобные испытания. Есть ли у вас хоть какие-то доказательства использования черной магии?

Родион Энци молчит, но я отчетливо ощущаю исходящую от него волну злобы и ненависти.

— Может, лучше спросить у графа, как молодая повитуха смогла самостоятельно разработать такие инструменты? — вмешивается один из присутствующих на лектории.

— А разве возраст мешает приобретать опыт, коллега? — возражает Теодор Друз, хирург графа Лотаря, — Госпожа Краузе молода, но это никак не отражается на качестве её работы. Напомню, что графиня Кристина Лотарь, уважаемая мать графа, поступила в Академию в шестнадцать лет, а в двадцать уже получила диплом и патент, позволяющий ей работать наравне с мужчинами. Она стала первой женщиной-лекарем, официально признанной в Империи.

— Время не всегда мерило мудрости и мастерства, — продолжает господин Друз, слегка наклонившись вперед, чтобы подчеркнуть важность своих слов, — Истинное знание приходит не только с годами, но и с усердием, страстью и стремлением к совершенству. Госпожа Краузе доказательство этому. Ее инструменты — не просто изделия ремесла, я думаю, что это плод практического опыта, накопленного в процессе работы. Во время войны коллеги, женщины не перестали рожать. И им по-прежнему нужна профессиональная помощь повитух.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь негромкими шепотами и обменом взглядами.

Я наблюдаю, как граф Лотарь, сохраняя спокойствие, внимательно следит за реакцией присутствующих, взвешивая каждое слово и жест.

Я со страхом смотрю на окружающих меня мужчин лекарей и женщин повитух. Я надеюсь, хоть одна из них скажет хоть слово в мою защиту. Но увы, женщины, будто затравленные лани, попрятались за спинами мужчин и боятся поднять глаза. В их взглядах плещется немой укор, как отражение моих собственных страхов — зеркал, искажающих правду.

Граф Дариус Лотарь — единственный, кто поддерживает меня. Его полевой хирург Теодор Друз, как маяк в ночи невежества, продолжает убеждать других лекарей, чьи умы закованы в цепи предрассудков, что кровеостанавливающие зажимы могут спасти кому-то жизнь. В особенности, если их использовать во время хирургических операций.

Однако, бывший инквизитор Энци не хочет принимать эту истину. Его разум, будто затхлый склеп, полон теней минувших лет. Он вновь требует, чтобы меня допросил дознаватель из Городской Управы на артефакте правды. Он уверен, что я использую черную магию.

— Ведьма! — шепчут его приспешники, и этот шепот, как ледяной ветер, пронизывает самую суть моего существа.

Я чувствую, как петля сомнений затягивается вокруг моей шеи, угрожая задушить последние искры надежды.

— Истина — дочь времени, — говорит Дариус Лотарь, — Я предлагаю, чтобы госпожа Краузе показала на деле применение этих инструментов.

И теперь настал мой черёд удивляться. Они хотят, чтобы я продемонстрировала инструменты в деле?

И тогда Теодор Друз предлагает пойти в операционную и показать в действии мои инструменты. Я дрожу как осиновый лист, мечущийся в вихре осеннего ветра. Страх поднимается ледяной волной, готовый поглотить меня целиком.

"Ладно, Надя, не дрейфь," — говорю я себе, словно заклинание, шепчу его как молитву. "Ты справлялась с задачами и посложнее".

Я складываю инструменты и следую за господином Зигфридом, хирургом городской больницы Гарланда, чье лицо непроницаемо, как гранитная скала. Мы поднимаемся на второй этаж и проходим в операционную, где стерильность бьет в нос, как пощечина запахом спирта и карболки.

Ко мне подходит помощник лекаря и спрашивает, чем он может помочь?

Я прошу его прокипятить инструменты двадцать минут, чтобы убить любых невидимых врагов. А еще принести мне средства для обработки хирургических инструментов. Наблюдаю, как Теодор Друз и Ричард Зумлер выходят из комнаты, чтобы переодеться. Жаль портить платье, на новое я точно еще не заработала. Я выхожу следом за мужчинами и иду разыскивать Гретель Фишман, экономку больницы, чье сердце, надеюсь, мягче больничных стен.

Один из лекарей подсказывает мне, что госпожа Фишман находится в прачечной. Я иду туда. Моя старая знакомая кажется искренне мне рада. Я объясняю госпоже Фишман свою проблему. Мне предстоит проводить с хирургами операцию, и я не хочу запачкать новое платье.

Гретель Фишман отвечает, что три раза в неделю в больницу приходят послушницы из монастыря, ухаживать за женщинами и детьми в больнице. Она может предоставить мне коричневое платье послушницы и фартук с косынкой. К счастью, платье оказывается чистым, как слеза ангела, и я быстро переодеваюсь. Гретель Фишман убирает мое платье и говорит, что вернет его, как только я освобожусь после операции.

Я возвращаюсь в операционную, где меня ждут хирурги. Увидев меня, они удивленно переглядываются. Вероятно, они подумали, что я испугалась и сбежала? Не дождетесь, господа.

Я достаю флакон с настойкой полыни, и тщательно мою руки дегтярным мылом, смывая последние следы сомнений. Затем прошу помощника лекаря принести мои инструменты. Через пару минут юноша возвращается с горячей кастрюлей, где кипятились инструменты. Я достаю их с помощью держателя и выкладываю на чистое полотенце, расстеленное на столе.

Через пару минут в операционную тихо входят еще трое мужчин лекарей. Видимо, это независимые эксперты, которые будут определять ценность моих "железяк".

Доктор Зифрид говорит, что скоро привезут двух раненых. Недалеко от причала перевернулась карета. Пострадали женщина и мужчина. Хирурги займутся женщиной, так как её травмы серьезнее. А мне нужно обработать и зашить рану на руке мужчины. Эта работа легче, да и крови меньше для моих нежных глаз.

Я возражаю и говорю, что пришла сюда для того, чтобы продемонстрировать лекарям и хирургам применение кровеостанавливающих зажимов. Не нужно жалеть мои нежные глаза и руки.

Через несколько минут помощники вносят на носилках раненую женщину, в разорванном платье, запачканном кровью.

Теодор Друз спрашивает у помощника лекаря, что произошло с этой несчастной. Нам сообщают, что карета перевернулась и женщина оказалась придавлена. У бедняжки тяжелый перелом ноги и рваные раны на правом бедре, зияющие, как пасть зверя. Что ж, настало время показать мои инструменты и кровеостанавливающие зажимы в деле.

Я обрабатываю руки крепким самогоном. И прошу помощника лекаря приготовить маковую настойку от боли, чтобы дать пациентке. Ричард Зумлер отмеряет мерной ложкой лекарство. Я прошу доктора Друза разрезать платье женщины и подготовить область ран для обработки.

Теодор Друз берет острый нож, и ткань платья, распадается под его лезвием, обнажая ужасное зрелище. Рваные края ран кровоточат, словно разверзшиеся уста, испускающие крик боли. Запах крови наполняет операционную, густой и терпкий, как вино старых ран.

Я осматриваю перелом, кость раздроблена, словно сухая ветка под ногой великана.

— Нам потребуется ампутация, — произношу я тихо, но уверенно, будто выношу смертный приговор. На душе становится паршиво.

Лица лекарей и хирургов становятся еще более мрачными, как тучи перед грозой. Теодор Друз кивает, и в его глазах мелькает тень сожаления. Я беру в руки свои инструменты, они сверкают в свете ламп, готовые исполнить свой долг.

Первый разрез, и кожа поддается, будто шелк. Кровь брызжет фонтаном, как гейзер, вырывающийся из-под земли. Я быстро накладываю кровеостанавливающие зажимы, будто усмиряю разъяренных зверей.

Работаю быстро и четко, оттачивая движения в танце, где каждый шаг предопределен. Кость хрустит под пилой хирурга Друза, словно сухой снег, но я не обращаю внимания, сосредоточившись на своем деле. Ричард Зумлер берет горячее железо, которым и прижигает сосуды.

Через десять минут я беру зажим и держатель, подбираю иглу и дезинфицирую нить. Начинаю аккуратно накладывать швы.

Через час, когда последняя нить ложится на рану, я откидываюсь на спинку стула, утомленная, но удовлетворенная. Нога ампутирована, кровь остановлена, рана зашита. Независимые эксперты подходят ко мне, их лица выражают удивление и восхищение.

— Вы работаете, как хирург повитуха Краузе, — говорит один Ричард Зумлер, — Я никогда не видел у женщины такой твердой руки и реакции на ампутацию.

Я снимаю окровавленный фартук и косынку, будто сбрасываю оковы.

Мою руки в третий раз, когда ко мне подходит Теодор Друз.

— Госпожа Краузе вы прирожденный хирург! Как ловко вы наложили эти зажимы, они действительно творят чудеса! — громко говорит, так, что его слышат все, — Я могу только мечтать о такой помощнице как вы.

— Никаких чудес доктор Друз. Только мастерство и правильное наложение зажимов, — спокойно отвечаю я, — И я не хирург. Хотя ваша похвала честь для меня.

— Госпожа Краузе вам нужно учиться. Вы должны поехать в Аркону, и поступить в Высшую школу хирургов, — горячо настаивает доктор Друз, — Уверен, что граф Лотарь составит вам протекцию.

— Благодарю вас господин Друз, но я не желаю быть хирургом, — отвечаю я, — Я повитуха, и моя стезя помогать новой жизни увидеть свет, а не ампутировать конечности.

Ко мне подходят трое лекарей, которые наблюдали за операцией и применением кровеостанавливающих зажимов. Один из них спрашивает, как я смогла изобрести их. Я на мгновение теряюсь, а потом говорю, что моей заслуги в этом нет. Их изобрел мой двоюродный дядюшка, который служил лекарем на военном судне. Я лишь немного переделала их, модернизировав под нужды повитухи. Ну и конечно же научилась ими активно пользоваться.

Ричард Зумлер, спрашивает кто изготовил для меня эти инструменты?

Разумеется, я указываю на мастера Фишмана. Патент на изобретение и использование оформлен на меня. Но изготавливать инструменты может только Мартин Фишман и его помощник. Теодор Друз настоятельно просит завтра утром прийти в больницу на закрытие лектория.

Откровенно говоря, я хотела завтра утром уехать в деревню, пропустив закрытие лектория. Однако сегодня меня обвинили в применении черной магии. Уехать раньше теперь не получится. Я киваю, соглашаясь. Да, я приду и хочу услышать мнение хирургов и лекарей по поводу использования инструментов.

Гретель Фишман возвращает мое платье, и я переодеваюсь, ощущая, как надежда возвращается ко мне, одетая в шелк. Я ухожу из больницы, оставив позади запах крови и страха, но унося с собой ощущение выполненного долга. Я справилась.