Глава XXXXI. Мужское плечо

Зима в деревне — это время, когда особенно ценится тепло и уют домашнего очага.

Уход за скотиной становится еще более ответственным делом. Животных нужно не только накормить, но и обеспечить им теплое, сухое стойло. Сено, заготовленное Фредом летом, мы расходуем экономно, но щедро, ведь от него зависит здоровье и благополучие наших козочек Чернушки и Кочерыжки, и конечно же кур.

Прошел уже месяц после Сочельника. Этот месяц принес некоторые перемены в нашу жизнь.

И в первую очередь это из-за Ланэка. Да, этот мужчина как-то незаметно вошел в мою жизнь и в мою семью.

Он вошел в наш дом так легко, так естественно, словно всегда был здесь.

Все началось с того ужина, который мы устроили через пару дней после праздника. Просто хотели поблагодарить его за то, что так мастерски починил нашу карету. А он пришел не с пустыми руками, принес подарки для каждого. Агате — свечи с дивным хвойным ароматом, Фреду и Армель — сладкие леденцы, а мне… мне достались теплые шерстяные варежки.

Я, конечно, удивилась, а он, поймав мой взгляд, тут же пояснил:

— Заметил вчера, как ты возвращалась из лавки без варежек. Решил, что эти пригодятся.

Наблюдательный, да еще и заботливый. Я действительно позавчера потеряла одну варежку, когда провожала семью Леон, которые уезжали в Гарланд.

Я ничего не знаю о прошлом Ланэка, но, судя по всему, он не бедствует. Приехал в Малые Лисички один, но явно не считает последние медяки. Его одежда, хоть и кажется простой, сшита из добротных, новых тканей. Новый тулуп, енотовая шапка, теплые кожаные сапоги, жилет из валлийской шерсти — так не каждый купец одет, что уж говорить о помощнике кузнеца.

За ужином Ланэк отвечал на вопросы Фреда, хвалил угощения Агаты, но при этом не сводил с меня глаз. И что самое удивительное, этот взгляд не был мне неприятен. Наоборот, он мне нравился. Что-то в этом мужчине притягивает меня, и я сама не могу объяснить, что именно.

С тех пор Ланэк стал частым гостем в нашем доме. Он заходил под разными предлогами: то предлагал помочь Фреду с починкой чего-нибудь по хозяйству, то приносил Агате новые травы для ее снадобий, то просто заглядывал "на огонек", чтобы выпить ниса с пирогом, который и приносил из пекарни и конечно же поговорить. И каждый раз он находил повод, чтобы уделить мне внимание.

Фред, кажется, не замечает ничего особенного. Он рад новому другу, который всегда готов помочь и поддержать разговор. Агата, мудрая и проницательная, лишь изредка бросает на меня и Ланэка долгие, изучающие взгляды, но ничего не говорит.

А вот Армель…, она просто обожает Ланэка. Он умеет рассказывать ей удивительные истории, вырезать из дерева забавные фигурки и всегда приносит пару леденцов.

Я же… я чувствую, как меняюсь. Мои дни стали ярче, мои мысли — легче. Я стала чаще улыбаться, чаще ловить себя на том, что думаю о Ланэке. Его присутствие наполняет дом какой-то особой энергией, теплом и предвкушением чего-то нового. Я ловлю себя на том, что с нетерпением жду его прихода, а когда он уходит, в доме становится как-то пусто и тихо.

Я пытаюсь понять, что же это за чувство. Это не простое восхищение или благодарность. Это что-то глубже, что-то, что проникает в самые потаенные уголки моей души. Я чувствую себя живой, желанной, словно просыпалась от долгого сна. И это пугало меня, и одновременно притягивало с невероятной силой.

* * * * * * * * * * * * *

Этот месяц выдался особенно насыщенным. Мне довелось принять роды у четырех рожениц, и, что примечательно, все новорожденные оказались мальчиками. Среди них была и Тереза, дочь нашего знакомого бондаря, Нестора Спарре.

Еженедельные визиты к графине Родригс стали для меня привычным делом. Госпожа Арлета чувствует себя хорошо, беременность протекает без каких-либо тревожных признаков. Поездки в замок Родригс тоже частые. Первые два раза меня отвозил Фред, а последние два — Ланэк.

Три раза я встречалась с графом Эриком, но старалась не оставаться с ним наедине. Я вижу, что граф хочет поговорить, но я стараюсь улизнуть из замка через черный вход для прислуги.

На прошлой неделе Ланэк принес с собой старинную книгу по истории Гардарики. Он вместе с Фредом увлеченно обсуждали законы, касающиеся землевладения и строительства. Брату нужно подготовиться к школьному заданию.

Меня, честно говоря, больше поразило не само наличие такой книги у кузнеца, а глубина его познаний. Ланэк с удивительным терпением и знанием дела разъяснял Фреду все тонкости и последовательность законов, словно цитировал их наизусть.

Я все больше убеждаюсь, что Ланэк имеет какое-то отношение к знатному, возможно аристократическому роду. Это предположение укрепляется еще больше, когда он обмолвился, что его мать — белая ведьма, хоть и с не очень сильным даром.

В деревне уже давно ходят разговоры о новом кузнеце, и многие девушки не скрывают своего интереса к нему. Но Ланэк ведёт себя сдержанно и не даёт повода для сплетен. Марта Спарре даже шутит, что все знают: с самого первого дня он обратил внимание только на меня, повитуху, и к остальным не проявляет никакого интереса.

В пятницу я навещала Оливию Тревиль — у неё заболел маленький сынишка. Возвращаюсь домой уже в сумерках, через лес, и честно говоря, испытываю тревогу. Хоть Оливия и просила меня подождать её мужа, лесничего, чтобы он проводил меня, я не стала задерживаться — хотелось скорее оказаться дома.

И вот я торопливо иду по лесной тропинке, снег вязнет под ногами. Вдруг слышу волчий вой, и сердце начинает биться быстрее. Я ускоряю шаг, и через несколько минут натыкаюсь на кого-то в тулупе. Поднимаю взгляд и с облегчением узнаю Ланэка.

Он строго ругает меня за то, что я одна гуляю в лесу так поздно, а потом берёт мой лекарский сундучок и тащит меня за руку, ведя к деревне.

Постепенно я замечаю, что его глаза светятся необычным светом — словно голубым огнём, освещая путь в темноте. Хочу спросить, в чём дело, но не решаюсь.

Через двадцать минут мы уже стоим у моих ворот. Я тихо благодарю его за помощь, и вдруг он резко притягивает меня к себе и крепко обнимает.

— Никогда больше не пугай меня так, Верона, — говорит он хрипло. — Я волновался сильнее, чем перед битвой под Вейроссой.

— Ты воевал под Вейроссой? — удивленно спрашиваю я, — Ты не рассказывал, что служил в армии.

— Как и многие другие, — тихо отвечает Ланэк, не разжимая объятий.

— Ты чинил оружие, как кузнец? — с любопытством спрашиваю я, понимая, что еще многого не знаю об этом мужчине.

— Кем я только не был, — с горечью отвечает Ланэк, — И воином, и защитником, и кузнецом и лекарем.

Я чувствую, как сердце забилось ещё сильнее, и тепло его рук растапливает холод, что сковывал меня снаружи и внутри последние полгода. В тот момент все страхи и тревоги, что мучили меня в лесу, да и не только, будто растворяются в его объятиях. Кажется, что мир сузился до этого мгновения, до его взгляда, до его дыхания рядом со мной.

Он отстраняется чуть-чуть, но не отпускает, и я вижу в его глазах не только заботу, но и что-то глубже — ту самую искру, о которой шептались в деревне, но которую я до сих пор не решалась признать самой себе. Ланэк, не просто кузнец, не просто мужчина, что пришёл в нашу деревню — он стал для меня чем-то большим, светом в темноте, тем, кто способен защитить и понять.

Я не знаю, что ответить, слова застряли в горле, но внутри меня разгорается тихое, но уверенное чувство — я не одна.

Мы стоим так, молча, пока не раздается тихий скрип двери. Это Фред. Мальчишка окликает нас и зовет домой. Я уже хочу пригласить Ланэка на ужин, но не успеваю и слова сказать.

Он отпускает мою руку, но не отступает, а лишь слегка наклоняется, чтобы поправить капюшон на моей голове.

— Иди домой, красавица, — тихо говорит он, — Твои родные тоже волнуются.

Ланэк говорит, что на несколько дней уедет в Гарланд, но к субботе вернется в деревню. Мы прощаемся, и я захожу в дом.

Впервые за то время, как я очнулась в замке Лекрой, позволяю себе поверить, что даже в этом суровом мире, полном опасностей и испытаний, может быть место для тепла и взаимности. Может быть, именно здесь, среди заснеженных троп и холодных ветров, зародится что-то настоящее, что-то, что поможет мне выдержать любые бури рядом с этим мужчиной.

* * * * * * * * * * * * *

В субботу я, как и обещала, отправляюсь к Катарине Кляйн. Дверь открывает сам Стивен. Он выглядит еще более неопрятным, чем обычно, и от него несёт перегаром.

Едва пропустив меня в дом, мужчина натягивает сапоги, хватает старый засаленный тулуп и выходит на улицу. Я уже догадываюсь зачем? Чтобы не слушать нудные советы повитухи о том, что его жене нужно хорошо питаться и больше отдыхать. А еще потому, что ему нечем платить за осмотр повитухи. Денег в этом доме, как всегда, нет, и скорее всего уже не будет. Да и ладно бы только денег, у этого мужчины нет совести и ответственности за свою семью. И это ужен страшно.

Я прохожу в дом, в котором холодно и неуютно. Катарина сидит у потухшей печи, кутаясь в свою тонкий платок. Она выглядит еще бледнее, чем в лавке. Живот её казался совсем маленьким.

— Здравствуйте, Катарина, — произношу я, стараясь говорить мягко. — Я пришла вас осмотреть.

Она кивает, но её глаза полны печали. Я провела осмотр. Состояние её хуже, чем я опасалась. Анемия прогрессирует, и я вижу, что ей не хватает питательных веществ.

— Катарина, вы должны есть больше, — говорю я, — Вам нужны силы для родов.

Она лишь вздыхает, а потом из её глаз полились слезы.

Я спрашиваю, что случилось, а женщина протягивает мне свою руку, указывая на левое запястье. Я смотрю на её запястье, пытаясь понять, что она хочет сказать?

— Метка, метка почти исчезла, — горько плачет она, — Наша метка истинной связи исчезла.

Катарина рассказывает, что еще осенью стала замечать, что метка побледнела и стала стираться. А за неделю перед Сочельником, когда пошла мыться в баню родителей, с ужасом увидела, что метка стала стираться. Как такое возможно? Они же с мужем Истинные?

А три дня назад Стивен напился, и, услышав очередные упреки жены в том, что он потратил последние гроши на самогон, она услышала в ответ, что не смеет попрекать мужа ни в чем. Дескать он терпел её спесивых родителей, которые задирали нос, считая, что нищий полукровка Стивен Кляйн не пара дочке шорника Варанса. Он женился на Катарине в надежде, что шорник подарит на их свадьбу свою торговую лавку. Однако, кроме скромного приданого, состоящего из двух сундуков белья и одежды, да короба с новой посудой, за Катариной ничего не дали. Ни денег, ни участка земли, ни лавки.

— Так ты женился на мне, чтобы получить лавку отца? — плача спросила Катарина. — Как ты можешь так говорить, Стивен, ведь мы Истинные?

— Истинные? Не смеши меня, дура деревенская, — брызжа слюной крикнул муж. — Я полукровка, из клана черных волков, какая истинность?

— Но у нас же метка, Стивен, — лепетала Катарина, — Метка на моей руке, как и у тебя…

— Метку я тебе нарисовал, как и себе той ночью на сеновале после Минсоммора, когда ты уснула, — издевательским тоном гоготал полукровка, — Я тебе в сидр дурмана подлил. Думал, что родители твои увидят метку и не станут артачиться, быстро свадьбу организуют, и приданое достойное дадут. А они жмоты и тут денег пожалели.

Слова Стивена обрушились на Катарину как ледяной душ, смывая последние остатки надежды и веры. Она смотрела на него, не в силах поверить в услышанное. Ее муж, ее Истинный, которого она любила всем сердцем, оказался лжецом и обманщиком. Метка, символ их нерушимой связи, была всего лишь иллюзией, созданной им для достижения своих корыстных целей.

— Ты… ты солгал мне, — прошептала Катарина, чувствуя, как силы покидают ее. — Ты обманул меня.

— А ты думала, что я, полукровка, буду жить с тобой, дочкой шорника, без выгоды? — усмехнулся Стивен. — Ты сама виновата, что поверила в сказки.

Катарина пересказывает разговор с мужем и горько плачет.

Она чувствует, как мир вокруг нее рушится. Она жестоко обманута, использована и брошена. Ее тело, ослабленное беременностью и недоеданием, не могло выдержать такого удара.

Наверное, она почувствовала головокружение, и мир перед глазами померк.

Я успеваю ее подхватить, прежде чем она упадет. Ее тело холодное и безжизненное. Я попыталась привести ее в чувство, но все тщетно. Катарина слишком слаба.

— Катарина, держитесь! — умоляю я, но она не слышит.

Я с трудом дотащила Катарину до широкой деревянной лавки, которая заменяла софу. Осторожно, как могла опустила женщину на деревянную поверхность.

Из комнаты испуганно выглядывает сынишка Катарины. Маленький Итан, в своей застиранной рубашонке и запачканных штанишках, с шерстяными носками и чунями на ногах, смотрит на нас широко распахнутыми глазами.

Я быстро накидываю пальто, кутаюсь в шаль и выбегаю из дома. Нужно как можно скорее найти Агату и мать Катарины. Нам очень нужна их помощь.

Едва я выбегаю за ворота, как навстречу мне идут Фред и Ланэк. Оказалось, что кузнец вернулся уже несколько часов назад и сразу поспешил к нам домой. Он просидел за чашкой ниса около часа, а потом вместе с Фредом решили меня разыскать.

Я кричу Фреду, чтобы тот немедленно бежал за Агатой и привел её в дом Кляйнов, пусть старая травница захватит свои лекарства и травы.

Ланэку же поручаю отправиться в дом шорника Варанса и привести мать Катарины — Аньес Варанс. Мне срочно нужна её помощь, потому что становится ясно: Катарина не сможет доносить ребёнка до положенного срока.

Фред спешит за Агатой, а Ланэк, несмотря на мои просьбы остаться, следует за мной в дом.

Как только мы заходим в дом, Ланэк снимает тулуп и сапоги, бросив их на стул. Я тоже сбрасываю верхнюю одежду, и мы подходим к лавке, где лежит Катарина. Её маленький сынишка тянет мать за руку и просит поесть.

Катарина тихо стонет, а я с тревогой замечаю, что её платье становится мокрым. Через мгновение на полу появилась небольшая лужица — признаки преждевременных родов. И в доме, и сама роженица совершенно не готовы к этому.

Ланэк действует решительно. Он подхватил Катарину на руки и относит в небольшую спальню. Я, тем временем, спешно достаю из сумки дегтярное мыло и принимаюсь мыть руки, так как в доме не оказалось мыла.

Войдя в спальню, я вижу, что камин погас. Прошу Ланэка принести дров и растопить его, а заодно и печь, ведь мне понадобится много горячей воды.

У Катарины я выясняю, где хранятся чистые полотенца и простыни — в сундуке, который, очевидно, когда-то был частью ее приданого.

Ланэк приносит дрова, и вскоре в камине затрещал огонь. Я прошу его помочь поднять Катарину, пока поменяю постельное белье.

Затем слышу, как мужчина гремит ведрами на кухне, ища подходящую кастрюлю для воды. Катарина стонет, когда я помогаю ей снять платье и чулки. Я молюсь про себя, чтобы не началось кровотечение, ведь в таких условиях кесарево сечение просто невозможно провести.

Итан, как испуганный мышонок, забился в угол и лишь тихо пропищал, что хочет есть. Я, осмотревшись, понимаю, что на кухне, нет ничего съестного.

Наконец, появилась Агата с травами и сумкой лекарств. Я отправляю Фреда позвать мать Катарины. Агата, раздевшись, принимается командовать.

Ланэк ставит на печь две кастрюли с водой, затем снова отправляется к колодцу.

Агата заваривает маточный сбор. Я понимаю, что у Катарины начались схватки. Пора ставить кипятить инструменты. Сама же расстилаю чистое полотенце на маленьком столике. Агата тем временем чистит таз и две большие глиняные миски.

Приходит запыхавшаяся Аньес Варанс. Я предлагаю ей отвести внука к себе и накормить, объяснив, что мальчику будет лучше провести несколько дней у бабушки и дедушки. Однако женщина отказывается уходить, желая быть рядом с дочерью.

Тогда Ланэк просит ее одеть внука, а сам относит ребенка к шорнику, заодно проводив Фреда. Армель осталась дома одна.

Сейчас я меньше беспокоилась о брате и сестре. У нас дома тепло, светло, и всегда есть еда. Фред и Армель не пропадут.

Аньес Варанс спохватилась, что нужно приготовить приданое для малыша, но оказалось, что Катарина почти ничего не успела. У нее не было денег. Остались лишь пара распашонок и чепчиков от Итана, да несколько домотканых пеленок. Ни кроватки, ни одеяла, ни перинки.

Часы потянулись мучительно долго. На каждой схватке Катарина стонала. Она цеплялась за простыни, ее ногти царапают грубую ткань. Пот струится по ее лицу, смешиваясь со слезами. Я обтираю её лицо салфеткой и говорю ободряющие слова.

Я прекрасно понимаю, что в ее сознании только боль и страх за крошечную жизнь, которая так отчаянно пытается пробиться в этот мир.

Аньес Варанс дважды перемыла полы в доме. Агата помогла мне напоить Катарину маточным отваром.

Через два часа я накапала в чашку с водой несколько капель маковой настойки. Я боялась, что Катарина потеряет сознание и не сможет тужиться.

Наконец, после долгих часов мучений, раздался слабый, почти неслышный крик. Катарина потеряла сознание, началось кровотечение. Мне пришлось использовать акушерские щипцы и обводные ленты, чтобы извлечь ребенка.

Лицо Агаты омрачено тревогой. Травница берет на руки крошечное, синюшное тельце. Ребенок невероятно мал, его кожа тонкая, почти прозрачная, а дыхание — прерывистое. Это девочка.

Агата заворачивает ее в чистую льняную ткань, пытаясь согреть. Аньес подошла ближе, её глаза полны слез. Она осторожно коснулась крошечной ручки, которая меньше её кисти.

Я убираю в миску послед, пересчитав дважды все кусочки. Мою руки, обрабатываю экстрактом полыни, затем самогоном. А теперь пора использовать кровеостанавливающий зажим.

Затем в ход идут тампоны с тамблифолиумом. Затем тампон с экстрактом окопника. К счастью, через четверть часа удается остановить кровотечение.

Катарина, измученная и обессиленная, лишь мельком взглянула на свою дочь.

Малышка маленькая и слабенькая. Здесь нет инкубатора, нет современных препаратов, как в 21 веке в среднестатистическом роддоме. Я понимаю, что шансы выжить у такого ребенка маленькие.

Под утро приходит Ланэк. Он заносит в дом высокую колыбель с ящиком. Затем большой узел, который передает Аньес Варанс. Прошептав ей что — то, мужчина уходит.

Вернулся через несколько минут, держа в руках корзину, из которой исходит очень аппетитный запах. В корзине горшок с гречневой кашей с мясом, кувшинчик парного молока, комок сливочного масла и небольшая буханка ржаного хлеба.

— Поешь сама и Катарину накорми, — настаивает Ланэк, а сам просит Агату собираться домой.

Старой травнице сейчас как воздух нужен отдых, сон и горячая еда. Он обещает вернуться через час. Я смотрю ему вслед, и в этот момент меня пронзает мысль: как же незаметно он стал важной частью моей жизни.

В глубине души я понимаю, что мы с Агатой справились бы и без него. Но его помощь была не просто кстати, она была очень ценной.

Вздохнув, я осознала, насколько привыкла быть сильной и полагаться только на себя. Я забыла, как приятно ощущать мужскую заботу. Особенно, когда чувствуешь, что ты ему небезразлична.