Глава VIII. Сборы

Агата смотрит на меня сочувствующим взглядом, касаясь моего запястья холодными пальцами.

— Милая, твое тело истощено ядом. Отравление, да еще и потрясение… Тебе нужен покой, и время на исцеление. Побег сейчас…, это верная смерть. Нужно выждать два — три дня.

Я отрицательно качаю головой. Знаю, что пожилая травница проявляет искреннюю заботу обо мне. Однако ждать больше слишком опасно.

— Тебе нужно отдохнуть, позволь силам вернуться, — настоятельно просит Агата, — Если упадешь, то больше не сможешь подняться. Твоя тётка Хедвига травила тебя аконитом.

Я вскидываю голову, не позволю слабости и жалости сломить меня.

— Нет! Нет времени! — мой голос, хоть и хриплый, звенит сталью, — Брат… сестра… они в опасности. Каждый миг в этих стенах приближает нас к гибели. Дядя… он не остановится. Он будет преследовать нас до конца. Пока не избавится от меня и Армель.

— Даже если Кален Ормс станет вдовцом, то Лекроим достанется ему, — твёрдо говорит Агата, — Ему, а не твоему дяде. Возможно, тебе стоит поехать к мужу?

Муж? Какой он муж? Он женился на мне по приказу главы Тайной Канцелярии. Он велел организовать свадебную церемонию, прекрасно осознавая, что я абсолютно беспомощна и не могу ему ответить отказом. Моего согласия никто не удосужился спросить.

— Я не поеду к генералу Калену Ормс. Я не желала выходить за него замуж. Он не желал жениться на мне, — говорю я холодным тоном, — Помогать мне ему невыгодно. Мои сестра и брат, потенциальные наследники графства Лекроим, а значит его соперники.

— Генерал армии драконов не причинит вреда детям, — возражает Агата, — Генералы Ормс уважаемы в народе. Твой муж не запятнает себя убийством детей, если ты этого боишься.

Я не только этого боюсь. Я боюсь быть зависима от неизвестного мужчины, которому меня навязали. Я не знаю, Калена Ормс, не знаю, на что он способен?

Слезы дрожат на моих ресницах, но я не позволяю им упасть. Я не останусь здесь. Ни одного лишнего часа. О чем и говорю своей спасительнице.

— Надин, как ты будешь трястись в телеге, когда у тебя внутренности обожжены? — спрашивает Агата, — Будешь терпеть боль, пока не упадешь? А если не выдержишь дорогу и разболеешься еще больше? Свалишься где — нибудь по дороге, в чистом поле? Что тогда нам делать?

— Мне плевать на боль, на слабость. Если нужно будет ползти на коленях по этим каменным полам, пропитанным кровью и предательством, я поползу! Я вытащу их отсюда! Из этого проклятого замка Лекрой, где честность умерла давным-давно!

— Агата у вас есть семья? Вам есть куда уехать? — спрашиваю я, с надеждой в голосе.

— Не знаю милая, мой дом в деревне Карповка. Однако я почти год не была там. Возможно, и мне некуда податься.

— Тогда вы поедите с нами, — решительно говорю я, — Будем держаться вместе.

И тогда я прошу Агату приготовить зелье или отвар, чтобы я могла как можно быстрее восстановиться.

Травница еще раз спрашивает, не передумала ли я? Готова ли к трудностям и скитаниям? Услышав мой утвердительный ответ, уходит на кухню.

Я зову Фреда и наказываю ему собрать свои вещи и всё, что нам необходимо в дорогу.

Через полчаса Агата осторожно протягивает мне глиняную кружку, наполненную дымящимся травяным отваром.

— Выпей, милая, — шепчет она, — Это поможет тебе встать на ноги. Это дар самой природы, он укрепит твои силы.

Я, повинуясь из последних сил, пью терпкую жидкость, и мир вокруг кружится в туманной спирали. Тяжелые веки сомкнулись, и я проваливаюсь в глубокий, беспамятный сон.

Сон уносит меня далеко, в мир, казалось бы, навсегда утраченный. Перед глазами промелькнула вереница картин прошлой жизни. Бесчисленные бессонные ночи в районном роддоме, где каждая новая жизнь, появляясь на свет, отнимала частичку моей собственной. Вечная усталость, тяжелые стоны рожениц, и мои трепетные руки, принимающие в этот мир новых людей. Потом — придирки и упреки мужа Анатолия, отравлявшие и без того нелегкую жизнь.

Но самым ярким воспоминанием была Вера, моя сестра, на берегу реки, где мы когда-то, в детстве, беззаботно плескались вместе. Вера, маленькая и счастливая, рассказывала о своем первом школьном спектакле, о смешных ошибках в изложении, о том, как Колька Петров подложил лягушку Марии Ивановне в сумку, о радостном волнении на сцене, во время концерта.

И тут, будто прорвало плотину, Я стоя на берегу реки разрыдалась.

— Верочка… прости меня! — всхлипываю я, — Я не успела, не успела простить тебя. Я бы все отдала, чтобы увидеть тебя снова, хоть на мгновение...

И вдруг, будто в ответ на мою мольбу, Вера медленно поворачивается ко мне лицом. В ее глазах нет ни упрека, ни обиды, лишь светлая грусть и бесконечная любовь.

— Мы еще увидимся, Наденька. Река соединит нас — шепчет она, и голос ее звучит, как колокольный звон, — Но сейчас…. Сейчас ты должна проснуться и встать. Тебе предстоит еще многое успеть.

— Ты должна проснуться Надя. Проснуться и бежать, — голос сестры звучит глухо и совсем безрадостно, — Просыпайся Надя и вставай. Вставай и беги.

Сестра кричит. А я резко открываю глаза и вскакиваю. Сон как рукой снимает.

За окном непроглядная темень. Ночь. Сколько я проспала? Где Фред? Где Агата?

Тянусь к колокольчику, висевшему над кроватью, и дергаю за шнур. Потом снова.

Ждать пришлось не меньше десяти минут. И вот в сумраке едва забрезжившего рассвета, когда мир еще кутается в объятиях ночи, в комнату неслышно входит горничная Софья. Тихим шепотом, будто боясь нарушить хрупкую тишину, она сообщает:

— Еще ночь, госпожа. До рассвета часа два, не меньше.

— Я знаю. Разбуди Агату и Фреда, — командую я, — Позови их ко мне, быстрее.

— А еще мне нужно поесть. Приготовь мне овсяный кисель. И побольше. Мне нужно набраться сил.

В животе урчит от голода, физическая слабость сковывает тело, но дух остаётся непоколебим. Овсяной кисель… простая, незамысловатая еда, казалось бы, такая незначительная в сравнении с той бурей, что бушует внутри меня.

Софья смотрит на меня ошалело, но я, рявкнув на неё погромче, повторяю приказ. Горничная шустро семенит по коридору, оставляя дверь в спальню открытой.

Прислушиваясь к стуку собственного сердца, которое отбивает тревожный ритм в унисон с безжалостным временем, поднимаю потухший взгляд и смотрю в зеркало.

Нужно попытаться встать. Я опускаю свои худые синюшные ноги на пол и пытаюсь встать. С третьей попытки мне удаётся. Делаю шаг, второй, третий….

Выхожу из комнаты в длинный коридор. И иду вперед. Сейчас во мне борятся усталость, боль и отчаянная решимость. Я ощущаю, как драгоценные минуты утекают сквозь пальцы, и понимаю, что каждая секунда промедления может стать роковой.

Я, тенью скольжу по коридору, каждый шаг даётся с неимоверным трудом. Шатаясь, точно сломленный тростник, двигаюсь по коридору, истерзанная ядом, отравленная тем, что некогда считала домом. Замок Лекрой, обитель детства Надин Лекрой, теперь чужой и враждебный лабиринт.

Подхватив со столика подсвечник, я дрожащими пальцами прикрываю свечу от сквозняка и двигаюсь дальше, вперед, в неизвестность. Первая дверь на пути оказалась дверью в комнату младшенькой, Армель. Сердце сжимается от боли.

Комната… когда-то полная смеха и красок, теперь выглядит заброшенной, будто забытой самим временем. Мебель, некогда роскошная, обветшала и утратила свой лоск. На кровати, свернувшись калачиком, спит Армель. Я вижу убогий книжный шкаф, но игрушек почти нет.

— Армель… Армель, проснись, милая, — шепчу я, касаясь щеки сестры.

Девочка мгновенно распахивает глаза, полные недоумения и испуга.

— Одевайся, солнышко. Нужно уходить.

С усилием встаю с кровати и направляюсь к шкафу. Открыв дверцы гардероба достаю платья сестренки.

Платья Армель, богатой наследницы семьи Лекрой, старые, потертые, с выцветшей золотой и серебряной вышивкой. Сорочки и чулки — заплатанные, обувь — стоптанная. Как же так? Неужели семья Лекрой действительно так бедна? Зачем моему дяде разорившийся замок? Ради титула?

В комнату тихо, как мышонок прокрадывается Фред. Мальчишка крепко спал, когда Софья растолкала его. Я спрашиваю, собрал ли он вещи для побега?

Брат сообщает мне, что да, собрал. У него одежонки немного. Он прихватил кое — что из кухонной утвари и пару старых одеял.

Я велю брату запрягать карету и тихо вынести вещи из моей комнаты.

Вошедшая Агата не задаёт вопросов, увидев меня на ногах. Она лишь кивает и говорит, что приготовит мне овсяный кисель и припасы в дорогу.

Софья удивленно спрашивает, куда я собралась ехать? К мужу?

Я согласно киваю и отвечаю, что направляюсь на Север, к моему супругу, генералу Калену Ормс. Не нужно, чтобы слуги знали о моих планах.

У Софьи, которая держит в руках большой, очень старый, зашорканый саквояж спрашиваю:

— Сколько слуг осталось в замке? Им есть куда пойти?

Девушка отвечает, что в замке осталось восемь слуг и внучка кухарки Малика.

Я велю через полчаса разбудить всех слуг и собрать их во дворе. А пока горничная должна приготовить мне платье для поездки. Софья возвращается в мою спальню.

Я бережно складываю три старых шелковых платья Армель в грубый холщовый мешок. Следом отправились и стоптанные ботиночки, старый плащ, видавший виды капор. Каждая вещь кричит о бедности и заброшенности, о той несправедливости, которую так долго терпела моя сестренка. Смогу ли я достойно содержать её?

Сейчас не время об этом думать. Сейчас я должна увезти её из этого замка.

Я с нежностью помогаю Армель застегнуть пуговицы на единственном сохранившемся приличном платье, чувствуя ее дрожь всем своим существом.

— Милая моя, — шепчу я, прижимая девочку к себе, — Выбери пару книжек и игрушек, которые ты хотела бы взять с собой. Все, что дорого твоему сердцу…

Я понимаю, что вырываю девочку из её привычной обстановки, к которой она привыкла. Но эти книги и игрушки — не просто вещи. Они — воспоминания, осколки тепла и радости в этом мрачном замке.

Девочка несмело подходит к полке с игрушками и забирает двух кукол и белку.

И я даю себе слово, что сделаю все, чтобы вернуть Армель счастье, чтобы окружить ее заботой и любовью, чтобы хоть немного компенсировать те страдания, которые ей довелось пережить.

Мы вырвемся из этого проклятого места, и начнем новую жизнь, полную света и надежды.

* * * * * * * * * * * * * *

Я, с трудом удерживая равновесие, протягиваю Фреду холщовый мешок, набитый скромными пожитками Армель.

— Фред, пожалуйста, присмотри за Армель. Это все вещи, что у нее остались, — прошептала я, — Отнеси в карету. И поторопи Агату.

Я опираюсь о стену, пытаясь отдышаться. Яд все еще терзает моё тело, лишая сил.

— Спускайтесь на кухню, как можно тише. Найди хоть что-нибудь поесть, кусок хлеба, яблоко, все, что угодно. Ты должен поесть сам, чтобы набраться сил. И Армель накорми обязательно. Она голодная и напуганная.

Фред берёт Армель за руку, в другой руке волочет небольшой мешок. Девочка послушно идет за братом, прижимая к груди куклу.

Я возвращаюсь в свою комнату, еле волоча ноги. Каждая клетка тела отзывается болью. Тяжело опускаюсь на стул, чувствуя, как дрожат колени.

— Софья… помоги мне, — шепчу я, глядя на горничную усталыми глазами, — Мне нужно одеться и спуститься вниз.

Горничная быстро достаёт из комода изношенную, но безупречно чистую сорочку и бережно помогает мне надеть ее. Легкая ткань успокаивает воспалённую кожу. Затем, с тихой заботой, Софья помогает натянуть и закрепить залатанные чулки тесемками выше колена.

Горничная бережно накинула на меня сначала темно-желтое, льняное нижнее платье, мягкое и чуть прохладное на ощупь. Следом ловко расправляет складки, а затем принимается за верхнее платье — серое, суконное, отороченное строгой черной тесьмой. Платье простое, без излишней вычурности, но сшито добротно, видно, чтобы служило долго. Оно сидит по фигуре, подчеркивая мою худобу и хрупкость. Затягивая шнуровку на корсаже, Софья тихонько спрашивает:

— Госпожа Надин, а приданое, которое арая Паулина, матушка ваша собирала, вы с собой заберете?

Я хмурюсь, стараясь делать вид, что вспоминаю давно забытое. Приданое? Я о нем ничего не знаю. Точнее знать должна настоящая Надин Леонсия Лекрой. Но не я.

Горничная, видя мой растерянный взгляд, рассказывает, что моя мать, незадолго до своей кончины, хлопоча о будущем, собирала самое необходимое.

— Матушка ваша, арая Паулина еще когда жива была, несколько платьев да отрезов ткани в сундук сложила. И велела Хариэт, кухарке нашей, спрятать его в прачечной, чтоб, значит, от чужих глаз подальше. Отец ваш все драгоценности, меха и фарфор распродал. А госпожа Паулина, что могла, сберегла для вас, госпожа.

— Софья, позови Хариэт немедленно, — твердо говорю я, — И принесите сундук с приданым в кухню. Там сейчас Фред и Армель. Нам нужно осмотреть его.

В голосе звучит решимость. Приданое, собранное любящей матерью, конечно же, предназначено не мне. И я прекрасно это понимаю. Оно достанется Армель. Она дочь Паулины Лекрой.

Этот сундук станет первым шагом к свободе, к новой жизни, в которой не будет места ни лжи, ни предательству, ни страху.

Я с сожалением оглядываю комнату в последний раз. Здесь я очнулась впервые, когда перенеслась в тело Надин Лекрой. Однако, скучать по этому замку я не стану.

Сколько тайн он хранит, сколько боли здесь пережито. Сколько раз я задавалась вопросом, как такое вообще возможно — переселение душ, другая жизнь, другая личность?

А ведь на самом деле, ответ не важен. Важно лишь то, что теперь у меня есть шанс. Шанс все изменить, шанс разорвать порочный круг интриг и предательств, шанс спасти близких. И я им воспользуюсь. Чего бы это ни стоило….