Глава IX. Побег

Спускаясь по лестнице, в голове крутятся обрывки воспоминаний, чужие мысли, ощущение чужих эмоций. Все это переплетается с моей собственной памятью, создавая странный, порой пугающий коктейль. Но я учусь отделять зерна от плевел, интуитивно распознавая ложь и скрытые мотивы.

Для себя я твердо решила: этот замок больше не будет моей тюрьмой. Он станет отправной точкой к новой жизни, к миру, где есть место свободе, справедливости и любви. А пока… пора двигаться дальше. На кухне меня ждут Фред и Армель. И сундук с приданым, собранным матерью Надин Лекрой. Совсем скоро мы покончим с этим адом.

Оказавшись, наконец — то на кухне, я вижу трогательную картину: Фред и Армель, притихшие и сосредоточенные, делят на двоих скудный завтрак — молоко с хлебом. У теплой печи, будто немой свидетель прошлого, стоит массивный дубовый сундук. И что странно — незапертый. Будто его намеренно оставили открытым для меня.

Я киваю Софье и Хариэт, жестом приказав им собрать слуг во внутреннем дворе. Надвигается что-то страшное, и мне нужно, чтобы эти люди покинули замок вслед за нами.

Сама же, затаив дыхание, подхожу к сундуку и распахиваю его крышку.

На первый взгляд, содержимое сундука разочаровало. Четыре старых платья: одно бархатное и три шелковых. Словно остатки былой роскоши, пылившиеся без дела.

Но как только я разворачиваю платья, то ахаю. Это нечто большее, чем просто старые вещи. Лиф голубого платья из потертого шелка щедро расшит жемчугом и лунными камнями, мерцающими, словно капли росы в лунном свете. Алое бархатное платье поражает дерзкой красотой: отделка из кровавых рубинов и черных агатов создаёт зловещую, но притягательную аппликацию в виде распустившихся цветов. Зеленое платье, вышитое серебряными веточками вербы, украшено яшмой и полупрозрачными серо-зеленые камнямт, названия которых я не знаю. Последним было красное шелковое платье с тончайшей золотой вышивкой и тремя нитями речного жемчуга.

"Господи, да это же целое богатство в нынешнем положении!" — проносится у меня в голове.

Сами платья, конечно, продать не удастся. Но драгоценные камни и жемчуг… Они чего-то да стоят. И, возможно, именно они станут ключом к нашему спасению.

На дне сундука, под ворохом расшитых платьев, притаились три отреза тонкого шелковистого сукна — как шепот былой роскоши, затерявшийся среди грубой материи бедности. Рядом — деревянная шкатулка, отделанная черепашьим панцирем и причудливо украшенная кораллами, будто заморская диковинка, случайно оказавшаяся в этом забытом богом месте.

Открыв шкатулку, я замираю. Внутри лежат туалетные принадлежности — изящные, утонченные, будто созданные для нежных женских рук. Все предметы, от зеркала с витой ручкой до крошечной коробочки для ароматных саше, выполнены из серебра и щедро украшены мелким речным жемчугом. Две щетки для волос с мягкой щетиной, два гребня с тонкими зубцами, пудреница с зеркальцем внутри, маленький подсвечник, словно созданный для романтических вечеров. И в бархатном мешочке — дюжина шпилек для волос, каждая из которых увенчана сияющей розовой жемчужиной.

Я ощущаю укол горечи. Эти вещицы будто кричат о той жизни, которой Надин и Армель Лекрой были лишены. О той заботе и ласке, которую они должны были получать, но так и не получили. Но, несмотря ни на что, моя сестрёнка должна помнить о своей матери.

Для себя я принимаю решение: шкатулка останется для Армель. Пусть это будет маленькая, но драгоценная память о той, которой уже нет рядом. Пусть эти изящные вещицы напоминают ей о красоте, элегантности и любви, которые когда-то окружали её маму Паулину Лекрой. В будущем, когда Армель вырастет, она сможет оценить этот подарок по достоинству. А сейчас…, сейчас главное — выжить.

— Помоги мне, пожалуйста, переложить все это в саквояж, — прошу я, обернувшись к Фреду.

На скамье стоял старый, видавший виды саквояж — единственная подходящая вещь, которую удалось найти Софье в закромах.

Аккуратно свернув платья, стараясь не помять драгоценную вышивку, мы уложили их одно за другим в саквояж. Следом последовало бежевое шелковое платье, в котором меня выдали замуж. Я практично решила, что оно хоть и не имеет вышивки из драгоценных камней, но тоже чего — то да стоит.

Когда последний отрез ткани оказался на месте, я зову Софью. Фред закрывает крышку сундука и задвигает его под стол.

— Госпожа, — поклонилась горничная, входя в кухню, — Слуги разбужены, ждут вас во дворе. Все, как вы и приказали.

— Отлично, Софья. Принеси, пожалуйста, шкатулку со швейными принадлежностями. Она в моей комнате, на комоде, — я задумалась на мгновение, — И еще, вынеси перину и одеяло из комнаты Армель. Отнеси все это в карету.

Софья кивает и спешит исполнить приказ. Тем временем, Агата, вошедшая на кухню, протягивает мне большую кружку овсяного киселя.

— Выпей, Надин. Это придаст сил. Дорога будет долгой.

Фред, забрав тяжелый саквояж, тихонько выскользнул из кухни и направляется к карете. Маленькая Армель, доев кусочек хлеба, подходит ко мне и прижимается к боку.

Я обнимаю сестренку, ощущая ее хрупкое тельце. И вдруг, как удар молнии, меня пронзила мысль: я ни разу за эти дни не слышала голос Армель.

— Армель, милая, как ты? — шепчу я, заглядывая в её большие, испуганные глаза.

А девочка вообще говорит? Этот ужасный вопрос эхом отдавался в моей голове.

Вошедший Фред, словно прочитав мои мысли, тихо проговорил:

— Армель… она уже больше года не разговаривает, — в голосе брата слышится беспомощность, — После смерти отца…, после смерти Филипа Лекроя, она замолчала. Никто больше не слышал её голоса.

Сердце сжимается от жалости. Маленькая девочка, потерявшая отца и мать, лишенная возможности выразить свою скорбь словами. Тяжесть утраты родителей не даёт ей заговорить снова. Я машинально прижимаю Армель к себе сильнее, чувствуя, как ее маленькое тельце дрожит.

— Армель, милая, все будет хорошо. Я обещаю. Я всегда буду рядом, — шепчу я, гладя девочку по волосам.

Я не знюа, как это сделать, но верю, что любовь и забота смогут растопить лед в её маленьком сердечке и вернуть ей дар речи. Мы выберемся из этого замка, и начнем новую жизнь, и Армель обязательно снова заговорит.

Агата, подгоняемая невидимой рукой, спешно собирает котомку с самыми необходимыми вещами и корзину с едой, торопливо бросив мне:

— Пора, дитя мое, пора! Поспешим.

В моих руках оказался кошель с монетами — запоздалая плата за предательство от сбежавшего генерала Ормс, переданная через Агату.

Выйдя во двор, бросаю взгляд на Фреда, и тот с готовностью занимает место кучера, взмахнув кнутом над сонными лошадьми. Агата, как наседка, бережно усаживает Армель в карету, устроившись рядом с ней.

Я оглядываю слуг, собравшихся в полумраке двора. Обтрепанные, измученные лица, залатанная одежда, изношенные рубахи и фартуки — живое свидетельство запустения и пренебрежения, царивших в замке. Год без жалования — это медленная смерть для таких людей, выживающих от случая к случаю.

Внучка кухарки Хариэт, Малика которой не больше восьми лет, в линялом ситцевом платье, смотрит на меня во все глаза.

— Я уезжаю, — говорю я, стараясь говорить громко и четко, чтобы каждый услышал мои слова, — Дядя Этьен Лекрой попытался убить меня, чтобы заполучить Лекроим. Я боюсь за брата и сестру, поэтому покидаю это место. И вы…, вы тоже должны бежать. Забудьте, что видели меня живой. Иначе вас ждет участь Шадоля и Симона Маклера.

По двору проносится шепот, полный ужаса и смятения. Я вижу в их глазах знание и страх. Они знали, что меня отравила Хедвига, жена моего дяди Этьена Лекроя. Знали, что дядя хочет избавиться от наследницы. Знали и молчали.

А что они могли сделать? Маленькие люди в большой игре, пешки, обреченные на гибель.

Достав из кошеля моего «супруга» серебряные сольды, я начинаю обходить слуг, вкладывая в каждую протянутую ладонь по две монетки. Дойдя до хрупкой Малики, застенчиво прятавшейся за спиной кухарки, я ласково коснулась её руки, оставив две серебряные монетки в детской ладошке.

— У вас есть час, — мой голос звучит твердо, — В течение часа вы должны покинуть замок Лекрой. Берите с собой все, что сможете унести. Хариэт, не забудь заглянуть в детскую Армель, там найдется несколько вещей для твоей внучки.

Я знаю, что двух сольдов — надолго не хватит, но это все, что я могу предложить. Это надежда, крохотный шанс на новую жизнь.

— Помните, — я повышаю голос, — Граф Этьен Лекрой не оставляет в живых ненужных свидетелей. Бегите, и пусть Богиня — мать хранит вас.

С тяжелым сердцем я сажусь в карету. Фред взмахивает кнутом, и лошадь, повинуясь его воле, трогается, унося нас, прочь от замка Лекрой, от его темных тайн и призраков прошлого, в неизвестность.

На сердце тяжесть. Я оставляла этих людей на произвол судьбы, но я верю, что дала им шанс на выживание. И это все, что я могу сделать. Если разумные, то через час сбегут. Ну а если не сбегут? То я в любом случае, ничего не смогу изменить.

Карета движется, выезжая за ворота замка, оставляя позади серые стены и серые лица слуг, обреченных на свой собственный, полный опасности путь.

* * * * * * * * * * * * * *

Прошло примерно пять — шесть часов, и наша карета покидает полуостров Лекроим. Солнце выходит в зенит. Дует легкий ветерок. Неожиданно тишину нарушает далёкий гул, и в небе, словно зловещий знак, вырос гигантский зеленый гриб. Фред, испуганно ахнув, резко останавливает карету.

Агата, будто почувствовав неладное, выходит из кареты, нахмурив морщинистый лоб. Я, с тревогой выглядываю из открытых дверей, смотрю туда, где на возвышенности, будто силуэт из кошмарного сна, стоит замок Лекрой.

Сейчас этот старый величественный замок горит, пожираемый пламенем непонятного, жуткого зеленого цвета. Огонь пляшет, словно безумный хор демонов, испепеляя вековые камни и башни.

Зрелище настолько ужасающее, что Агата, побледнев лицом, падает на колени, зарываясь пальцами в землю. Ее губы беззвучно шевелятся, но потом, превозмогая ужас, она шепчет молитву:

— Адское пламя…

В глазах Фреда отражается отблеск зеленого пламени, и я чувствую, как по спине бежит холодок. Это не просто пожар, это что-то… нечеловеческое. Что-то злое и древнее, вырвавшееся на свободу и пожирающее всё на своем пути.

Сердце бешено колотится в груди, смешивая страх с горечью утраты. Замок, каким бы угрюмым и пропитанным интригами он ни был, все равно оставался домом Надин Леонсии Лекрой, местом, где прошли её детство и юность. В этих стенах жили её предки, вершились их судьбы, плелись сложные сети взаимоотношений. И вот теперь все это обращалось в пепел.

Но, как ни странно, вместе со страхом я ощущаю и какое-то странное облегчение. Вместе с замком сгорит и прошлое, полное тайн и предательств. Сгорит бремя ответственности, которое давит на мои плечи. Теперь мы свободны. Свободны от Лекроима, от долгов, от драконов, от угроз.

Теперь перед нами открывается новый путь, полный неопределенности, но и полный надежды. И главной моей задачей сейчас является защита тех, кто рядом, помочь им пережить эту трагедию и начать новую жизнь. Армель, Агата, Фред — они моя новая семья, мой компас в этой новой жизни. И ради них я готова на всё.

Фред, смахнув непрошеные слезы, помогает Агате забраться в тряскую карету.

Я замечаю, как подрагивают плечи мальчишки. Бедняга! Замок Лекрой, каким бы зловещим он ни был, был единственным домом, который он когда-либо знал. Только эти серые стены видели его детство, только эти запутанные коридоры слышали его первый смех, и слезы тоски по матери. И вот теперь все это превращается в пепел.

Карета снова двинулась в путь, оставляя позади зловещее зарево. Агата, устремив взгляд вдаль, говорит тихим голосом:

— Теперь все будут считать, что Надин Леонсия Лекрой, жена генерала армии драконов Калена Ормс, погибла в пламени замка Лекрой.

Старая травница перекрестилась, бормоча что-то себе под нос. Я, нахмурившись, отвечаю:

— Это так, но слуги… Они видели, как мы уезжали. Они могут проговориться, рассказать, что наследница Лекроима покинула замок еще до пожара.

— Они запуганы, дитя мое, — возражает Агата, — Им есть что терять. Но ты права, риск есть всегда. Нам нужно быть осторожными, очень осторожными. Нельзя никому доверять.

— Если дядя Этьен начнет разыскивать живых свидетелей пожара, то вполне ожидаемо будет искать среди слуг, — говорю я, сомнение в голосе выдает мой страх, — Я хоть и сказала слугам, что еду к мужу за помощью, но они могут не поверить. Вдруг захотят вернуться на службу в замок, в надежде, что генерал Ормс восстановит хозяйство в замке Лекрой?

Агата, умудренная жизненным опытом, уверено кивает:

— Спрячутся, как мыши под веником, и молчать будут. Даже не сомневайся. Они ж не дураки. Хоть и напуганы до смерти, а своя шкура дороже правды и выгоды, — помолчав, размышляя, и добавляет:

— Не признаются они ни драконам, ни графу Этьену, чтоб его тролли забрали на болота дриад, что сбежали из замка, прихватив что-то из хозяйского добра, да еще и деньги получили за это. А потом бросили больную наследницу на произвол судьбы. Кому ж охота в этом сознаваться? Да их там же на месте и шлепнут, чтоб другим неповадно было. Нет, будут сидеть тише воды, ниже травы. Ты им заплатила, а это большая сила. Слуги живых денег больше года не видели. А деньги нынче даже правду похоронят. Так что молчи, да езжай вперед. Замка больше нет, наследницы Лекроима может и не будет, а у нас дорога впереди.

Спустя пару часов карету останавливается. Мы бежим в кустики, а Фред, стоя в стороне с мрачным лицом, вдруг заявляет, что у него кишки сводит.

Я с облегчением вздыхаю — хоть кто-то в нашей компании проявляет хоть какие-то эмоции. Я понимаю, что всем нужно подкрепиться. Но, оглядев корзину, вижу, что там лежат только вчерашняя буханка хлеба, маленький мешочек ржаной муки, пара луковиц, немного овсяной крупы и дюжина картофелин, с проросшими глазками.

Я недоуменно смотрю на картофель. Понятно, что картофель прошлогодний.

— В Большой Гардарике картофель выращивают на корм скоту, — спокойно заявляет Агата, заметив мой взгляд, устремленный на картофелины.

Уж картошке можно было найти более достойное применение, чем быть едой для коров. Ещё раз, оглядев корзину, качаю головой, осознавая, что в кулинарном отношении все эти продукты были далеки от роскоши, но сейчас это все, что у нас имеется.

Я решаю, что пора что-то делать. Вспоминаю, что когда-то слышала от Веры, как можно быстро испечь хлеб на сковороде.

— Мы можем сделать лепешки, — предлагаю я, обращаясь к детям, которые уже вернулись и потирали руки.

— Надо хорошо раскатать тесто, а потом печь на раскалённых камнях. Готовить на свежем воздухе — это тоже своего рода искусство!

Фред и Армель переглянулись, а детские глаза вспыхнули любопытством. Каждому хотелось попробовать что-то новенькое, даже если это всего лишь лепешка из сгоревшего на солнце хлеба с мягким картофелем.

Фред собрал хворост и через несколько минут развел костер. Агата прихватила сковороду с кухни замка, которая сейчас просто нам необходима.

Я взяла все, что у нас имелось, и принимаюсь за дело, чувствую при этом, как тьма постепенно стирается на фоне их короткого, но яркого времени вместе.

Я берусь за работу, сев на колени у костра. Я тщательно очистила картошку, вдыхая свежий, немного землистый аромат. Каждый клубень Фред режет крупными кубиками, с хрустом отправляя их в котелок с водой, который уже начал тихо закипать. Вода закипела с чистым звуком, и потоки пара с легкостью вытянулись в небо, пока я продолжаю свои приготовления.

После картошки, мы взялись за тесто. Фред отмерил ложкой муку, я добавляю к ней воду, чтобы замесить мягкое, эластичное тесто. Щепотка соли даёт ему нужный вкус — это простое, но важное дополнение. Тесто быстро становится однородным, и я начинаю с ним работать, как с давним другом. Когда все тщательно замесили, то я откладываю его в сторону, чтобы дать подняться.

Когда картофель в котелке стал мягким, Агата сняла его с огня и аккуратно размяла ложкой, добавляя к нему тесто. Смешивая их, мы чувствуем, как ароматы начинают соединяться, создавая обжигающий призыв к еде. Из полученной массы Агата лепит круглые лепешки, которые потом с радостью Фред укладывает на раскалённую сковороду, нагретую над открытым огнем.

Скоро воздух наполняется аппетитным ароматом жареного картофеля. Корочки становятся золотистыми и хрустящими, а внутри лепешки остаются мягкими и горячими.

Я с гордостью смотрю на нашу работу, понимая, что вскоре дети смогут наслаждаться простым, но вкусным обедом на свежем воздухе, вдали от тревог и страха.

Мне приходится довольствоваться остатками овсяного киселя, а брат с сестрой едят картофельные лепешки, также как и Агата.

Фред, с аппетитом откусывая еще одну лепешку, вдруг оборачивается ко мне.

— Ты знаешь, сестра, эти лепешки удивительные! Мы могли бы продавать их на рынке! — говорит он, улыбаясь, и на секунду я могу забыть о своих тревогах и страхах.

— Да, Фред! Мы станем самыми известными кулинарами на юге!

— А мы едем на юг? — задаёт вопрос братишка.

И тут я вновь опускаюсь на грешную землю. Я ведь ничего не знаю об этом мире. Ни истории, ни религии, ни географии, ни философии. Вообще ничего не знаю об истории Большой Гардарики.

И Фред правильно задал вопрос. Но я не знаю ответ. Я не знаю, куда нам ехать. Сбежать из замка нам удалось. Но куда нам следовать дальше?

— Сейчас мы просто уезжает из Лекроима, Фред. А дальше сами выберем безопасное направление.

Армель засыпает в карете. Её светлые волосы слегка поднимаются от лёгкого ветерка, проникающего в открытые окна. Фред, почувствовав необходимость развлечься, отправился к ручью, чтобы набрать воды для лошади.

Тем временем, Агата, воспользовавшись тем, что Армель погрузилась в мир своих снов, решает заговорить со мной. Усевшись напротив меня, пожилая травница пристально вглядывается в моё лицо, как будто хочет в нем найти что — то новое.

— Ну и кто ты на самом деле? — спрашивает она низким голосом, словно боясь, что за этим вопросом последует какое-то магическое откровение.

Я, удивлённая прямотой старухи, чуть улыбаюсь. Мои мысли сбились с толку, и я задумалась, с чего же начать?

— Я? Я Надин Лекрой, — начинаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя внутри всё перевернулось от неуверенности, — Вы же были в замке Лекрой и знаете, что со мной произошло.

Агата наклоняется ближе, её серо — голубые глаза блестят любопытством.

— Милая моя, по моим подсчетам Надин Леонсия Лекрой умерла пять дней назад. Поэтому я и спрашиваю, кто ты?