Глава 21 — Сайлент Хилл

В доме у Анастасии Ивановны. Очень чисто и просто. Все в белых тонах. Скатерть и занавески с голубым принтом.

Светлейший мой остался во дворе, зашла только я.

Ей около сорока. Лицо такое… Бесцветное, как лик.

— Светлана, — тяну ей руку.

— Очень приятно, — игнорирует мою руку. — В муке у меня…

Кивает на стол, где лежит тесто.

— Мученица Фотиния, значит.

— Что, простите?

— Имени Светлана не существует, его сто лет назад придумали. В крещении Вы Фотиния. Свет несущая. Мученица.

— Ой, нет, — пытаюсь отшутиться я. — Не хочу мученицей. Останусь лучше выдуманной Светланой.

— Мученицей — хорошо, — увещевает меня хозяйка. — Это угодно Отцу.

Отцу?!

— Я вам продуктов немного принесла. И детям игрушки.

— Спаси вас Отец всевышний.

— Игрушки можно отдать?

— Девочки! — в благостном голосе прорезается властная нотка.

Девочки выходят практически строем. Все в чистых косыночках и длинных льняных платьях.

Эм. У меня ощущение, что я в девятнадцатый век перенеслась.

Видно что платья у них ручной работы. С кружевами.

— Вы сами одежду шьёте?

— Сама… Это мои девочки. Анисья, Агния, Александра, — начиная с самой старшей представляет она. — Анна и… Ангелина.

Старшей лет двенадцать. Ангелина совсем кроха. Года два с половиной. Глазки грустные.

А у остальных девочек лица больше похожи на мамино. Словно все эмоции, кроме тихой вселенской печали и скорби в мире не существуют.

Все очень худенькие, как соломинки.

И я понимаю, почему они не нравятся Свету. Все очень неестественно.

Присаживаюсь на корточки.

— Гелюшка, иди ко мне, я тебе игрушку дам! — вытаскиваю мягкую собачку.

Ее глаза увеличиваются. Делает ко мне несколько шагов, завороженно глядя на игрушку.

— Нравится собачка?

— Бо… — трогает себя за голову.

Напряжение подскакивает.

Девочки молча стоят строем.

Я не понимаю откуда напряжение, но чувствую кожей что-то звенящее.

— Держи! Теперь это твоя.

Настороженно прижимает к себе.

— Анечка, — подзываю девочку лет шести.

Она бросает взгляд на маму — можно или нет?

Подходит. Раздаю им игрушки и старшим отдаю пакеты с едой.

— Там конфеты для детей, пряники, печенье.

Предупреждаю, чтобы мама проконтролировала. Дети любят съесть все сладости сразу.

— Спаси Вас Отец.

— А можно я комнату девочек посмотрю? Может, у нас что из мебели или вещей есть, что мы вам сможем предложить? — придумываю на ходу.

— Посмотрите. Анисья, покажи…

Девочка молча идёт вперёд. Отодвигает светлую штору. Я не прохожу, смотрю в дверях.

Койки, чистенько, заправлено. На стульчиках висят сорочки для сна.

Сюр, прямо! Словно фильм снимают.

И… Ни одной игрушки! Ни одной. А Свет говорит — привозили уже им.

Как может быть в детской у девчонок не быть мягких игрушек?!

А ещё нет зеркал, нет телевизора, компьютера….

Мне становится дискомфортно.

Но люди имеют право жить так, как считают правильным, да? Опека же наверняка присматривает за ними.

— А школьная форма у девочек есть?

— Мы на домашнем обучении.

— М-м…

Надо уходить, но моё нутро не спокойно. Хотя объективно придраться не к чему.

Также, как и Свет буду жить с чувством, что они мне не нравятся. Нет, девочки, чудесные, конечно. Но как "семья"…

Обуваюсь.

— А где отец девочек? Он помогает?

— Всевышний помогает…

Анна, стоя рядом с матерью у стола, вытягивает из пакета пакетик поменьше с конфетами — зефирными мишками.

— До свидания, Анастасия Ивановна.

— До свидания, Светлана. Отец наш вам в помощь…

— Мхм…

Выхожу, придерживая дверь, и понимаю, что забыла перчатки свои. Разворачиваюсь.

Замечая как резким рывком мать одергивает Анну от пакета за волосы.

И девочка не пикнув отлетает сжимая губы. Только косынка сбилась, закрывая пол лица.

Все стоят в тишине.

Если бы меня так за волосы дернули, я бы кричала, как минимум!

Но стоят как статуи.

Ангелина держит очень странно собаку. Между ушей, словно за волосы.

В шоке стою, глядя в глаза хозяйке. Улыбается, словно ничего не было.

Сайлент Хилл, просто какой-то.

Забираю перчатки.

Не чувствую ног, выхожу во двор к Свету.

"Бо…", — вспоминаю жест младшей.

"Больно"?

— Ну, чо скажешь, Светляк? — курит Свет. — С ебанцой, да?

Разворачиваюсь, бегом несусь обратно. Забегаю в дом.

— Ты молилась?! — шипит мать на старшую.

Заметив меня тут же меняется в лице.

— Опять что-то забыли? — чуть сдерживая недовольство.

У младшей уже нет игрушки в руках.

Подлетаю к ней, сдергиваю платок. А там кровяная короста по волосикам, словно ей пучок волос выдрали.

— Что Вы делаете? — оскаливается мать, дёргая на руки дочь.

— Что это у нее?

— С кроватки упала.

— Головой вниз?

— Да.

Рассерженно давлю на голову Агнии.

С беззвучным болезненным шипением девочка дёргает от моей руки.

— Уходите отсюда!

Выбегаю обратно во двор.

— Ты чо, Чалкина?

— Вызови полицию… — реву я. — И опеку. И Скорую!

— Что случилось?

— Ну она… — задыхаюсь, вытирая трясущимися руками слезы. — Истязает их!

— При тебе?

Отрицательно качаю головой.

— Чалкина, давай внятно! Потом вместе порыдаем. Сейчас объясни просто.

Заливаясь слезами, рассказываю ему.

— Как она их ещё истязает только догадываться можно! У них все тело одеждой закрыто! Очень худые. Может она их постами изводит?!

— Недоказуемо, — хмурится он.

— Мы ничего не сделаем?! Может, она их ещё на горох ставит! Откуда нам знать?! Тихомиров! Ну, пожалуйста!

— Что-нибудь сделаем… Чем закончится, сложно сказать. Девочек вероятно заберут. Ты уверена, что не загналась?

— Да!!

Свет звонит в ПНД, ещё кому-то.

Пока мы ждём службы, отпаивает мою истерику чаем из термоса.

— Всё, успокойся.

— Н-н-не могу…

— Не лупили тебя в детстве, да?

— Никогда…

— Мама, папа, полная семья?

— Да…

— Ну ты это… нельзя так близко к сердцу каждого в нашем деле. Надо рационально. Иначе, сердце не выдержит.

— На себя посмотри!

— Мне можно. Я железный. Тебе — нет, ты у нас плюшевая.

Расстегивает куртку, тянет к себе. Обнимает.

Втыкаюсь носом в его свитер.

Запахивает на мне полы.

Так и стою, плавая в ощущении его защиты от этого сурового мира.

Потом мы даём показания. Объясняем что нас насторожило инспектору ПДН. Грубоватая, женщина с мужскими замашками. Она знакома со Светом. Переругивается с ним, что сорвали в нерабочее время. Но потом вместе курят и пожимают руки.

— А что с детьми будет? — интересуюсь я.

— Заберём сейчас в больницу всех на две недели. Там обследуют на предмет истязаний.

— А дальше?

— Дальше будет суд решать.

— А до суда девочек никак нельзя забрать? Временно.

— Конечно, нет, — смотрит на меня подозрительно. — Вы же им никто. Будем родственников искать. А не найдем, в опеке профессиональные приемные семьи на детей в очереди стоят. Туда отдадут. Вот, оформляйте семью, Светлана, если хотите детей на опеку брать. Вы замужем?

— Нет…

— Тогда, увы.

Крамольная мысль про выйти замуж за Тихомирова вдруг нечаянно раздается в моей голове. И совсем не потому что у нас роман. Этого вот вообще не достаточно! А потому что, он тоже хочет детей.

И, видимо, не успев проконтролировать и одернуть себя, я бросаю на него взгляд полный предложения руки и сердца!

— Не… Забудь, Чалкина, — хмурясь, вытаскивает ещё одну сигарету.

Смутившись, опускаю растерянно взгляд.

— Мне никогда не дадут в эту тему зайти. Я же сидел…

— Аа…

— Бесполезный я для тебя во всех смыслах. Только что — потрахаться…

Боже, ну можно хоть сегодня не грубить?! — надуваюсь на него.

— Поехали работать.

— Поехали…