Глава 22 — Грубиян и ревнивица

Тихомиров забирает Зою к нам.

К себе!! Ну, конечно же, к себе. Просто когда зовёт, формулирует "к нам".

И от этого у меня ещё больнее тянет в груди.

Почему мы оба бездетны?

Я практически готова отдать ему душу и сердце! Но тогда, у него никогда не случится сына.

У Зои кружится голова. И он у подъезда ее подхватывает на руки.

И мне бы ревновать, но внутри ничего не поворачивается на эту эмоцию. Ревновать Света к Зое — это просто какое-то кощунство.

— Давайте, ко мне сначала. Поужинаем, — зову их я.

Готовлю нам на троих ужин, пока Зоя принимает душ, сидя на корточках у стеночки.

Нельзя ей, вообще-то. Но она ещё упрямее Тихомирова будет.

"Грязно" ей… Бывший муж ее трогал.

От этого меня перетряхивает. Я очень надеюсь, что изнасилования не было. Зоя ничего не говорит про это. А я не спрашиваю.

Свет ведёт ладонью по бутонам букета, который подарил мне.

— Аккуратнее, цветы этого не любят, — двигаю от него букет подальше.

И закидываю в рот дольку почтенного им апельсина.

— Вообще, не практичный подарок… — усмехается, — да? "То ли дело свиная голова — и суп, и холодец и просто красиво!"

Давлюсь, закашливаясь.

— Чего?!

— Шутка такая, Чалкина. Не слышала, что ли?

Отрицательно мычу, прокашливаюсь.

— У тебя прививка от романтики, да?

— Есть такое дело.

Грустно вздыхаю.

— А я люблю романтику…

— Придется нам друг друга потерпеть.

Встаёт из-за стола.

— Я пошел… Скоро вернусь, — обувается, но куртку не надевает.

— Куда? — по инерции спрашиваю я, как мама всегда спрашивала отца.

И сама застываю от удивления.

Быстро Вы, Светлана Романовна… Очень быстро!

— К соседке…

В смысле? Нож в моей руке застывает, не дорезав огурец.

Выходит.

Охренеть!

Психую, кидая в раковину нож.

Вот так и отдавай ему душу и сердце. Ох, не зря Валентина Ивановна его ругает…

Зло грызу остатки огурца.

Нет, ну нормальный?!

У нас роман или нет?? Я могу ему претензии предъявлять хотя бы?!

А чего ты хотела? Тебе ж сказали — "потрахаться"!

Ну это он в другом смысле же, — тут же оправдываю его. Это он… так маскирует, что ему это больно. Поэтому, и ляпнул грубость. Да?

Но к "соседке" пошел…

К соседке ревновать уже не кощунство.

— Свет! — зовёт меня Зоя.

Ах, полотенце, да! Но у меня нет гостевого, увы. Ещё не купила. Поэтому несу ей две чистых простыни. Помогаю обернуться.

А потом обработать лицо.

— Ты чего заплаканная?

— Тихомиров обижает! — отшучиваюсь я сердито.

— Да ладно?.. — недоверчиво. — Свет — грубиян, конечно. Но…

— Я шучу, Зоя! — сжимаю ее руку. — Просто… — вздыхаю я. — Нервы немного сдали.

Рассказываю ей наш сегодняшний треш.

— Ой, я один раз с такой шибанутой мамашей сцепилась. С сектанткой. А у нас тогда инспектор был такой… — морщится. — Короче, говорит, все нормально, родители имеют право любую веру исповедовать. Не имеем право вмешиваться и забирать. И опека на ее сторону встала. Мол чисто в доме и благостно! — морщится она. — Еды заготовлено. Прививки стоят. Остальное недоказуемо. Отвалите от мамаши.

— И-и? — распахиваю глаза, забывая даже про зудящую под ложечкой "соседку".

— Короче несколько месяцев, я пыталась раскачать их, чтобы детей забрали. Удалось, только когда старшая девочка попала в больницу с аппендицитом. И в ее крови алкоголь нашли. Она дала показания, что мать их с утра вином причащает. А алкоголь детям — это всё! Забрали детей. А так… всем пофиг было.

— Ужас какой.

— Иногда и алкаши не такие конченые, как эти "благостные". Есть у нас семья одна… — рассказывает мне Зоя свои волонтерский истории.

Слушаю, ставя перед ней омлет с овощами.

— Ой, не могу, Светочка… — морщится она. — Тошнит. Мне бы чаю…

Делаю ей чай с имбирём и жженым сахаром. Я когда забеременела, только им спасалась. Токсикоз был страшный!

Грущу…

Тихомиров возвращается минут через двадцать. С полной тарелкой горячих оладий.

Протягивает мне.

— Переложи, мне тарелку занести надо. Сразу отдам… А то забуду потом.

Поджав губы, переваливаю оладьи в обычное белое безликое блюдо. Мою тарелку.

А тарелочка очень красивая, резная фарфоровая… По краям розы. Такую посуду мне кажется и не делают давно. Раритет!

Ревниво смотрю на эту тарелку протягивая ему. Пытаюсь представить хозяйку этой тарелки. Красивая наверное…

И молча ухожу в комнату отдышаться.

Переписываюсь с главным врачом, которая разрешила мне волонтерить в больнице, когда нужна помощь сиротам.

— Это кто тебя угостил? — слышу краем уха с кухни.

— Иринка…

Ну всё! Вспыхиваю, не слыша больше ничего от грохота пульса в ушах.

— Свет, а ты чего не с нами? — зовёт Зоя.

— Не голодная! — пытаюсь контролировать интонации.

Вот, дура, ты, Чалкина. Ну зачем ты его присваиваешь?

А нечего меня тогда трогать!!

— Светляк, сделай мне такой же чай, а? — просит Тихомиров.

— Занята! — отвечаю ему коротко.

Стою, смотрю в окно, сложив руки на груди. Сжимаю в руках кухонное полотенце. Челюсти сводит…

Слышу, как он заходит.

— Я поехал машину Зайца отгоню к Саянову во двор. Мало ли какую пакость сделает урод этот. Зоя ко мне спать пойдет. Я к тебе вернусь…

— К Иринке своей возвращайся! — шиплю рассерженно.

— Ахах! Чалкина!

— Что смешного? — разворачиваюсь свирепея.

— Ревнивица… Иренке. Иренке Михайловне. Ей восемьдесят. Она попросила холодильник передвинуть. По-соседски. Оладий положила гору, чтобы тебя угостил…

— А-а… Ой.

Обтекаю, сгорая от стыда.

Ы-ы-ы… Да что ж такое?!

— Ну ты же специально меня бесишь! — луплю его полотенцем. — Тебе удовольствие доставляет дурой меня выставлять!

Ухмыляется. Ловит за подбородок, сжимая мои губы рыбкой.

— Приеду, будешь каяться за плохое поведение… — ведёт языком по моим губам.

— Я не могу, — смущённо бормочу я.

— Ещё как можешь… Расскажешь мне, чего там тебе… не хватило.

— Нет, я правда не могу… Я… Я уже договорилась, что в больницу на ночь поеду.

— Ну, Чалкина! — страдальчески. — Я так не играю…

— Там девочки эти… — шепчу ему виновато. — Они, наверное, в шоке. Я с ними ночь побуду. Договорилась, что за маленькой поухаживаю. Кто-то же должен им объяснить, что происходит и что все будет хорошо. А кто это сделает? Кто?? Они их молча из одной инстанции в другую передают, как кукол!

Никто это не сделает. Так и будут в тревоге и неведении лежать в больнице этой.

— В магазин ко мне зайди, возьми там им ништяков. Скажи, чтобы на мой счёт записали.

Вот как не влюбиться, как?! Как не присваивать?? Это же невозможно! — восторженно смотрю на него.

— Во сколько вернёшься? — морщась, поправляет натянутую ширинку.

— Тихомиров! — осуждающе цокаю я.

— Чё?

Да, Чалкина, "чё?". Заметь, не летит куда-то справляться с этим дискомфортом, а всего лишь спрашивает во сколько вернёшься ты.

Ну, не ласковый да… Хотя… Жалел меня очень даже ласково!

Разглядываю его внимательно.

Может, с ним никто не нежничал? Потому и он не нежный.

Встаю на цыпочки, дотягиваясь до него. Прижимаюсь губами к подбородку. Оставляю несколько поцелуев, уворачиваясь от его попытки поймать мои губы.

Нет, уж!

— Это что за гомеопатия?

— Это нежности…