Глава 18

Афина

Сощуриваюсь. В ушах долбит:

— К свадьбе Марата Маратовича, конечно. Вы не знали, что он помолвлен?

И тут бы сказать себе — нет-нет, это наверняка какая-то ошибка. Так проще. Так надо, чтобы не упасть тут же замертво. Но гаденькая улыбочка помощницы как ничто другое доказывает правдивость сказанного. Женщины очень жестоки. Особенно к тем, кто, как им кажется, имеют больше, чем заслуживают. Чистая бабья зависть. Ядовитая. Желчная… Зависть к чужому успеху. Ревность к тому, что это именно мне звонят из лучших модных домов, что это меня все знают. Злость, что ей приходится быть у меня на побегушках, тогда как, наверное, очень хочется, чтобы было наоборот. Отдельная зависть к тому, как я выгляжу, как себя умею подать. Но больше всего к мужским взглядам, которые совершенно невольно сосредотачиваются на мне, стоит лишь появиться в комнате. О, как же мне это знакомо, господи! Я столько лет варюсь в этом дерьме!

— А, ты об этом. М-да… Жаль, не успеем.

Улыбочка помощницы меркнет. Она-то рассчитывала совсем на другую реакцию. Что ж… Как говорится, не дождетесь. Я, как ни в чем не бывало, заканчиваю наш небольшой брейн-шторм и только после, оставшись одна, ломаюсь.

Меня складывает пополам, до хруста в позвоночнике. Ноги отказывают. Я плавно заваливаюсь на бок, скручиваюсь в позу эмбриона. Надо мной сгущается темнота. И я, конечно, остатками сознания понимаю, что виной всему незаметно подкравшийся вечер, но эта мысль не спасает. Я чувствую себя слепой в пустоте, где по определению нет никаких ориентиров. Или улиткой в причудливой многослойной раковине. Вот я — беспозвоночное, бесхребетное… Вокруг меня стены будто в один миг съежившегося кабинета, за стенами — изменивший пропорции мир, и все это давит со всех сторон, нависает… Не дает дышать. Жить. Не позволяет заорать во всю глотку, как хочется — «Что ж ты делаешь?! Разве можно так? С людьми. Живыми, чувствующими людьми… Разве можно? Что я сделала? Почему, за что?».

Темнота рассеивается. По косой в незавешенное окно входят огни соседней многоэтажки. С губ срывается свист и какой-то совершенно щенячий скулеж. А слез нет. Будто что-то не дает им пролиться. Может быть, завоевывающее все больше пространства внутри меня ледяное оцепенение.

Марат звонит, когда я нахожу в себе силы соскрести себя с пола.

— Афин, я тут замотался. Ты где?

— В офисе.

— До сих пор?! Давай, заканчивай. Поедем домой.

Что сказать? Послать его сейчас? Или сначала устроить допрос с пристрастием? Нет… Нет. Так такие вопросы не решаются. Надо с холодной головой. Обдумав все хорошенько. Хотя… Господи, ну о чем тут думать?! Он же-нит-ся! Или… Что если это все же ошибка? Спросить? Как? Мне тут сказали, что ты женишься, правда ли это? Нет. Не уверена, что мне сейчас хватит мудрости выстроить разговор правильно.

Они спали вместе?!

Нет. Это невозможно. Он все время со мной. На виду. Он не кладет телефон экраном вниз, не выходит, чтобы с кем-то поговорить, не отводит глаз, как всякий виноватый. Тогда тем более ничего не понятно. Мечусь по кабинету. В голове нон-стопом: «Как быть, как быть, как мне быть?!». Чувства в клочья.

Дверь открывается, впуская в темный кабинет полоску света.

— Ну что ты тут копаешься… в темноте? — спрашивает Марат удивленно.

— Да я же ухожу. Вот и выключила свет.

Оказывается, это гораздо проще, чем я думала — снова с ним заговорить. Теперь бы не сказать какой-нибудь глупости.

— Экономная ты моя. — Улыбается. И хоть я не вижу его улыбки (он стоит спиной к свету), я знаю, что это так. Я вообще все про него знаю. Ерунда это все. Он не мог меня предать. Мы же не так давно строили планы на жизнь. На этой мысли мне бы и успокоиться, но проблема в том, что с Коваленко поначалу было точно так же.

С губ срывается смех.

— Все хорошо? — настороженно замирает Марат. Мы у лифтов. Внизу ждет его машина, чтобы отвезти нас домой.

— Это ты мне скажи, — отвечаю, глядя прямо перед собой.

— Ты про ситуацию в общем?

— Наверное.

— Все сложно, но решаемо.

— Хорошо, если так.

Лифт, наконец, приезжает. Мы синхронно шагаем внутрь.

Как быть? Как быть… Как мне быть? Что мне делать?!

Наверное, надо начать с вопроса, адресованного себе. Готова ли я с ним сегодня расстаться? Нет! Все внутри начинает дрожать, стоит только об этом подумать. Тогда второй вопрос. Готова ли я терпеть? Делить своего мужчину с другой, если то, что мне сказали, правда?

«Нет! Нет… Нет!!!» — ревет внутри. И такой волной ревности меня окатывает, что мне едва удается устоять на ногах.

— Осторожно.

— Лифт шатнуло.

— Я не заметил, — хмурится. И снова… снова заглядывает мне в глаза. Слава богу, кабина с мягким толчком останавливается, и мне не приходится, вновь соврав, отвечать. В машине располагаемся на заднем сиденье. Беру Марата за руку. Веду по его пальцам своими, обвожу свободный от всяких колец безымянный. Меня легонько колотит. И Мар это чувствуя, привлекает меня к себе.

— Ну что такое? Давай, выкладывай.

Нет. Озвучить это — значит обрубить настоящее. Я не могу. Мне нужно подумать. Наверное, еще есть шанс все изменить. Он еще не женат, так? И меня ни от кого не прячет. У нас вообще все по-прежнему. Устрой я сейчас скандал, поставь его перед выбором, это лишь все усугубит. Надо действовать мудрее. Мне это по силам. Пока есть время все исправить, не надо рубить с плеча. А что надо? Сделать так, чтобы он одумался. Чтобы понял, что я его судьба, и никто больше.

— Ничего, — шепчу, стуча зубами. — Просто мне нехорошо как-то.

Марат касается губами моего лба. Меня обволакивает его родным ароматом и неприкрытой в глазах тревогой.

— Думаешь, заболела?

— А если так? — шепчу в какой-то горячке. — Ты будешь меня лечить?

— Что за вопросы?

— И никуда не уйдешь?

— Куда мне уходить? Мы живем вместе, помнишь?

Вопрос «А когда ты женишься?» погибает невысказанным. Я душу его в себе невероятным усилием воли. Не хочу и не буду опускаться до таких дешевых манипуляций и шантажа. Впиваюсь в губы Марата своими. Обхватываю ладонями его голову. Отстегиваюсь к чертям и забираюсь ему на колени. Я больна… Да. Мое лекарство — он.

— Ч-черт, кто-то, похоже, решил примерить на себя роль плохой девочки? — задыхаясь, шепчет Марат, опустив стекло, отделяющее нас от водителя.

— Все для тебя, — ерзаю по его моментально вставшему члену.

— Оу… — шипит Марат, откинув голову на подголовник. На его мощной шее вздуваются сухожилия. Я размашисто веду языком по ним и игриво прикусываю. Втягиваю кожу ртом, оставляя на нем засосы. Мечу, мечу, мечу… Потому что он — мой. Просовываю руки между нашими телами, дергаю ремень.

— Аллах…

Марат в неменьшей горячке, чем я. Отодвигаю трусики в сторону, прохожусь по его разбухшей, налитой головке своей сердцевиной. Приподнимаюсь, насаживаясь.

— Стоп! — на моей заднице с силой сжимаются его руки.

— Что такое?

Задыхаемся оба. Пот течет по вискам, несмотря на работающий кондиционер.

— Погоди, надо презерватив.

— Я соскочу.

— Не будем рисковать. Защита еще никому не помешала.

Марат подталкивает меня вверх, чтобы я привстала, и он мог просунуть руку в карман, доставая резинки. Обхватив его шею руками, подчиняюсь. Лицом утыкаюсь в темноволосую макушку. Меня все еще колотит. Но уже не от желания. О, нет… Это скорей истерика. Мне хочется заорать — не повредит?! Кому?! От чего ты меня защищаешь? Или… не меня? Ты был с ней? С ней без резинки? Я ничего, ничего не понимаю. Нож в груди проворачивается и уходит куда-то под ребра. А Марат, ничего не замечая, натягивает дрожащими руками презерватив. Я своей воспаленной кожей чувствую, как дрожат его чертовы руки…

— Давай. Опускайся. Я сейчас сдохну.

Обхватывает затянутую резиной плоть и, закатив глаза от кайфа, ведет по моим высохшим складкам. Мне смешно. Так он даже не чувствует, что я этого не хочу… С губ срывается неуместный смешок, который я маскирую за стоном. И насаживаюсь на него. Мертвая бабочка, прошитая насквозь. Хотя нет. Мертвые же ничего не чувствуют. В то время как я, нанизывая себя все яростней, буквально тону в этой боли и черной, выжигающей нутро ревности.

Почему он все не кончает?

— Давай, Афин. Я долго не продержусь…

А-а-а. Джентльмены пропускают вперед дам. Я, признаться, забыла, какой он галантный. Отыгрывая роль, послушно сжимаю мышцы. Скулю сучкой, как ему нравится. И он, наконец, вбившись в меня до боли, отпускает себя, сжав зубы на моей груди.

— Я с ума по тебе схожу, господи. Что ты со мной делаешь? — сбивчиво шепчет.

Хочется задать встречный вопрос — «А ты со мной?». Но я молчу. Я не могу говорить. Боль уже где-то в горле. Металлическим вкусом крови во рту…

Соскальзываю с него. Марат тянется за салфетками. Мне проще — трусы на место, юбку вниз. А в душ, все это смыть — уже дома. Как… Как мы к этому пришли? Как я?! Дальше что? Молчать? Притворяться? Предавать себя снова и снова?

Прерывая очередной поток вопросов, машина плавно тормозит. Не дожидаясь, когда мне откроют, выскакиваю на улицу. Легкие наполняет влажный тяжелый воздух. Лето такое красивое. Нарядное, буйное. Я тоже сама не своя.

Марат шагает за мной к парадной.

— Можно было не провожать.

— Так. Стоп. — Хватает меня за руку. Ну, как хватает? Мягко берет. Он все делает деликатно и мягко. Уверена, он так даже предает. Просто потому что иначе ему не позволит воспитание. — Внятно. Что случилось?

— Ничего.

Все-таки я дура. Не могу держать эмоции в себе. Мозг рекомендует одно, я очень трезво понимаю, как правильно, но эмоции перекрывают собой все разумное…

И снова лифт.

— Тогда к чему это про «провожать»?

— Не бери в голову. Мне правда нехорошо что-то. — Торможу себя из последних сил. — Иди в душ. Я что-нибудь приготовлю на ужин.

Марат смотрит на меня настороженно, но все-таки кивает. Я иду на кухню. Достаю лотки с заказанной вчера из ресторана едой. Может быть, та, другая, его собственноручно приготовленным кормит, а я…

Так! Стоп! Стоп, Афина. Заканчивай. Это ты уже проходила. Хочешь еще? Хочешь, чтобы как с Коваленко все было? Перед глазами, как перед смертью, проносятся те страшные годы. И их финал. Машинально касаюсь лица. На какой-то миг пальцы замирают вот так, но буквально тут же руки падают безвольно вдоль тела. И свешивается к груди голова.

Нет. Так не будет. Только не дважды в одно и то же.

Стою так долго, не замечая времени. В себя прихожу, лишь когда на поникшие плечи укладываются его руки.

— Это правда?

Просто знать. А там и решение принять будет легче.

— Ч-черт.

Значит, не врут. Усмехаюсь.

— Послушай, я хотел сам все тебе рассказать, — жаркий шепот в заиндевевший затылок.

— Так что тебе помешало? — дергаюсь, желая сбросить с себя его горячие ладони. Мне-то некуда отойти. Если только в окно выйти. Но это совсем уж пошло. Поэтому я опять смеюсь.

— Послушай, не надо так. Ты не понимаешь. У меня выбора не было. Совсем.

Вдох, выдох. Оборачиваюсь. Это мне Марат позволяет. Может, ему точно так же, как и мне, нужно увидеть что-то такое в глазах. Что-то, что убедит — это не конец.

— Как давно ты… помолвлен? Кажется, так говорят?

— Пару дней. От силы неделю. Слушай, это ничего не меняет. Я ее даже не знаю. Так, виделись пару раз. Один — вообще в глубоком детстве. Ну и вот, на смотринах. Это дочь Фариза.

— Мне все равно! — выходит криком. Господи, ну зачем мне знать, кто она? Когда не знаешь — проще, легче… Когда не знаешь, не станешь маниакально искать их фото в социальных сетях. Или следить за сториз.

— Это ничего не значит.

Я бы его, наверное, возненавидела. Если бы не это отчаяние в глазах.

— Значит, я тоже могу выйти замуж, я правильно понимаю?

— Нет! Я… — Замолкает. А я опять отворачиваюсь.

— Есть хоть какой-то шанс, что до свадьбы дело не дойдет?

— Боюсь, что нет. Фариз — наш партнер. После истории с Коваленко нам как никогда нужна его поддержка.

— Нам — это кому?

— Семье, бизнесу, — в отчаянии хрипит он. — Пойми меня. Я прошу, Афина…

— Что понять? — зачем-то уточняю.

— Я все равно твой. Свадьба ничего не изменит. Я постараюсь…

— Что? — у меня истерика. Точно. — Совмещать?

— Афина…

— Знаешь что? Давай-ка, ты собирай свои вещи.