Глава 24

Афина

Как я и думала, обилие впечатлений, выпавших на долю Марьям, привело в итоге к истерике. Остаток дня моя малышка вела себя как сущий дьявол. Орала по любому поводу, топала ножками, разбрасывала вещи…

— Извини, Альберто. Я сейчас не могу говорить.

— Значит, обиделась. Как неудобно! Я правда ничего не мог сделать, перевал замело, и я застрял в городе…

— Никакой обиды. О нас было кому позаботиться. Так что до гостиницы мы добрались с комфортом.

— Тогда почему ты не хочешь со мной поужинать?

— Разве ты не слышишь? — вопли Марьям не услышать довольно сложно. Могу поклясться, что ее крики разносятся на все Альпы. — Моя дочь устала с дороги, и теперь с ней нет никакого сладу.

— Оставь это дело нянькам.

— Нет, — отрезаю я. — Созвонимся завтра. Извини.

Я не собираюсь бросать свою дочь на нянек, чтобы сходить на свидание с мужиком. Одна моя приятельница-француженка сказала, что я слишком серьезно подхожу к своему материнству. Может, и так. Но моя дочь — на самом деле желанный, очень долгожданный ребенок. Как может быть иначе?

— Ну, все. Вытирай слезки.

— Глазики все равно плачут, — горько всхлипывает Марьям.

— Давай я их поцелую, и все пройдет.

— Не хочу! Хочу, чтобы он целовал, — тычет пальчиком на дверь.

— Кто?

— Он!

Марата я не представила. Просто потому что не понимала, как… «Марьям, это твой папа»? Наверное, рано. «Марьям, познакомься, это дядя Марат»? Глупо. Неудивительно, что моя малышка не может толком объяснить, чьих поцелуев она так жаждет.

— Может быть, если ты будешь себя хорошо вести, мы увидимся завтра на склоне.

Или он позвонит… Гляжу на телефон — никаких новых сообщений. Стараюсь не делать из этого никаких выводов. Ни плохих, ни хороших. Очевидно, что Марату сейчас не до нас. Я не могу даже представить, какие разборки в клане Панаевых вызвала новость о Марьям. Ловлю себя на злорадной мысли о том, что жене Марата наверняка придется несладко, и тут же себя одергиваю. Эта женщина не сделала мне ничего плохого. Она вообще обо мне не знала. Ее страдания не должны меня радовать… Но как же нелегко проявлять эмпатию к той, кто, сама того не желая, стала причиной моей самой большой жизненной драмы! Как дьявольски нелегко… Наверное, все же я еще ментально не доросла до такой душевной щедрости. С другой стороны, а кто сказал, что должна всем подряд сочувствовать? В конце концов, меня никто не жалел. У меня никто не спрашивал, как я вообще выжила. Как выносила ребенка, живая лишь наполовину. Как смогла что-то делать. И как-то жить. Будучи по факту инвалидом-ампутантом.

Обнимаю Марьям, прижимаю к сердцу.

— Давай включим фонарики на елке? Хочешь?

Кивает, горько шмыгнув носом. Так, глядя на огоньки и кружащийся за окном шале снег, Марьям все-таки засыпает. А я, несмотря на чудовищное нервное истощение, уснуть не могу. И в мыслях снова и снова прокручиваю нашу встречу с Маратом, не пытаясь заглянуть дальше и не гадая, к чему она приведет. Наше с ним расставание превратило меня в фаталистку. Я поняла, приняла и смирилась с тем, что не в моей власти осуществить выбор за другого человека. Ну, невозможно это, как ни кричи в глупой попытке достучаться. Лишь потеряешь лицо, и ничего больше… В общем, это я к чему? В моменты утраты всегда надо помнить, что твоего у тебя никто не отнимет. А если что-то само по себе отваливается, как хвост у ящерицы, значит, не твое это было, и точка.

Зарываюсь лицом в подушку. Я умная взрослая женщина. Я не стану мечтать о том, что никогда не сбудется. Максимум на что я могу рассчитывать — так это на то, что у моей дочери будет отец. Все… Я — мама. Он — папа. Не партнеры, и не любовники.

Тогда к чему его слова о том, как ему жаль нашего прошлого? И что означает это его «Больше я таких ошибок не повторю»?! Ну не собирается же он… К черту! Плевать, что он собирается. Главное, что я больше не собираюсь на это вестись.

Где-то посреди ночи я засыпаю, приготовившись отражать, если придется, любые поползновения в свой адрес. Что для меня становится полнейшей неожиданностью, так это то, что никаких поползновений и нет… Марат испаряется из нашей с Марьям жизни так же внезапно, как и появился в ней.

Растерянно гляжу на застывшую в дверях моего шале Зару Джамильевну.

— Уехал, значит? — повторяю, как дурочка, не в силах поверить, что Марат мог так поступить.

— Да. У него возникли очень срочные дела.

— Ясно, — усмехаюсь.

— Да вы не обижайтесь, Афина. Он вернется при первой же возможности. А пока мы с Маратом Арзасовичем о вас позаботимся.

— Это совершенно лишне.

— Может, и так. Но я не могу проигнорировать поручение сына. Да и не хочу. Как вы смотрите на то, чтобы вместе позавтракать?

— Да-да-да-да! Я буду панкейки с Нутеллой! — прибегает из спальни Марьям. Держать Зару Джамильевну на пороге и дальше — по меньшей мере, невежливо. Я отступаю вглубь дома, довольно плохо скрывая свою растерянность.

— Я уже заказала завтрак сюда. Будем рады, если вы к нам присоединитесь.

Так все и начинается… С невинного в общем-то завтрака. Который плавно перетекает в совместную прогулку до подъёмников, катание на лыжах, а потом еще и обед. Чувствую себя до смешного нелепо, окруженная непривычной заботой и трескотней ни на секунду не замолкающих женщин — матери Марата и сестры, которые, кажется, вознамерились рассказать мне про него все на свете. Вплоть до того, как он в этот свет пришел. Зачем? Так странно… Не знай я, что он женат, подумала бы, что они пытаются мне его сосватать. Как еще объяснить все эти многочисленные истории, рассказывающие о том, какой Марат замечательный?

А вот Марат Арзосович все больше отмалчивается. Отмалчивается и, когда я не смотрю на него, сверлит меня пристальным взглядом. Знаю, чувствую, что не очень-то я ему по душе, но за ту любовь, с которой он общается с Марьям, я готова спокойно закрыть на это глаза. Он даже сам берется поставить ее на лыжи!

— Не бойся, Афина, Марат большой и Марата маленького на лыжи поставил, и Лалу. Хотя она отчаянно трусила, не то что Марьям. Только посмотри, какая она бесстрашная!

Что смотреть? Для меня это не новость, а постоянный источник тревоги. Ну, ведь и правда ничего эта девочка не боится. Все ей интересно, все надо! Вон, хохочет как. И деда гоняет.

— Я сама! Я уже смогу! Правда-правда.

— Ноги чуть в коленях надо согнуть! Ну? — наставляет Марат Арзасович.

Марьям езда на лыжах приходится до того по душе, что следующие дни мы с горы не слезаем. От Марата все так же нет никаких новостей, но мне о нем даже некогда думать. За день катания так устаем, что отрубаемся, стоит головам коснуться подушек. Марьям ходит будто шелковая. Так непривычно! Ест — любо-дорого смотреть, дневной сон? Пожалуйста. Если пообещать, что потом опять на склон, укладывается как миленькая. Во всей этой красоте есть лишь один смущающий момент — Альберто. Мы-то сюда приехали с прицелом познакомиться ближе. А как тут познакомишься, когда рядом с нами постоянно кто-то из Панаевых крутится? Один раз выбрались на романтический ужин, когда я согласилась оставить Марьям на дедушку с бабушкой, и что? Они заявились на ужин в тот же ресторан, что и мы.

— Ой, как неловко вышло! Надо было спросить, куда вы идете. Я что-то не догадалась, — вполне натурально сокрушается Зара Джамильевна. И если бы не Лала, которая в этот момент закатила глаза, я бы ей даже поверила. — Пойдем, Марьям, детка, не будем мешать мамочке.

— Нет! Я тоже хочу есть.

— Мы поедим в другом ресторане.

— Нет! — топает ногами. Сидящие за соседними столиками люди оборачиваются, из-за стойки к нам несется натянуто улыбающаяся хостес. Понимая, что ничем хорошим это не кончится, со вздохом указываю на соседний стол:

— Если столики соединить, мы все поместимся. Ты не против, Альберто?

Надо отдать ему должное. Говоря «Нет-нет!», он даже улыбается. Этим, мне кажется, европейские мужчины и отличаются от наших. Они спокойно могут вытерпеть ужин вместе с семьей бывшего своей женщины и даже бровью не повести.

— Спасибо тебе за вечер. И извини за то, что нам пришлось его провести в такой компании, — вздыхаю, когда Альберто выходит, чтобы усадить нас в такси.

— Ничего. Все равно ведь чуда не произошло.

— В каком смысле? — я нервничаю.

— Я не смог тебя заинтересовать.

— Ну что ты, — смущенно отвожу взгляд. Альберто — хороший мужик. Он правда очень ненавязчиво за мной ухаживал, не давил, давал так нужное мне на раздумье время.

— У тебя не было мурашек, — констатирует грустно, сунув руки в карманы брюк. Вокруг красота. Пряничные домики в огоньках, величественные горы…

— Мурашек? — глупо переспрашиваю, не совсем уверенная, что понимаю точный перевод. Все же я не настолько хорошо знаю итальянский.

— Когда женщине нравится мужчина, у нее всегда мурашки. — Альберто улыбается. Тонкие лучики морщинок образуются в уголках глаз. Я не знаю, куда себя деть.

— Не выдумывай, — фыркаю. — И не пропадай!

Ныряю в такси, пристегиваю Марьям. Всю недолгую дорогу до нашего шале я только и думаю, что об этих долбаных мурашках! Которые (какой смысл себе врать?) действительно равнодушны к Альберто. Но в этом-то я как раз вижу плюс, а не минус. Я не хочу никаких страстей. Другое дело — ровные отношения, основанные на уважении, общих интересах и… Я захлопываю дверцу такси — приехали, поворачиваюсь к шале и сталкиваюсь с поджидающим нас Маратом.

Что там я говорила про ровные отношения? Вспомнить уже не могу.

— Папа! Папа приехал! — ревет медвежонком Марьям. Совершенно не готовый к такому повороту Марат застывает соляным столбом. Да я и сама не очень-то готова услышать эти слова, хотя то, что бабка с дедом Марьям все это время науськивали, от меня не укрылось. Да они особенно и не таились. Рассказывая что-то, Зара Джамильевна каждый раз приговаривала: «А твой папа то, а твой папа это…». Я все думала, как ей объяснить, а оно вон — как-то само вышло.

— Привет! — ну вот, снова сипло.

— А я тебя все ждала и ждала! Где ты так долго был?! — обхватывает ладошками его колючие щеки. Варежки мы надевать не стали. И теперь они на веревочках болтаются по обе стороны от лица Марата.

— Да так. Улаживал один момент, чтобы теперь всегда быть рядом. — Улыбается как-то робко, смотрит на меня. А я же даже не знаю, о чем он, и как реагировать! Вздыхаю. Отворачиваюсь к двери, чтоб ту открыть. Даже достаю ключ, но руки так дьявольски дрожат, что замок не считывает карту.

С горечью понимаю, что вот он — мужчина, которому безраздельно подчинены все мои мурашки сразу. Бросил, предал, пропадал где-то, а ты смотри, им хоть бы хны. Бесхребетная скотина — эти мурашки… Но я-то уже, слава богу, себе цену знаю!

Замок все-таки срабатывает. Захожу в номер.

— А вы неплохо устроились.

— Спасибо, — растягиваю губы. Быть милой почему-то не получается. Хотя я обещала себе, что ради Марьям заткну все свои обиды подальше. — Беги, детка, в ванную.

— Я не хочу! Я хочу побыть с папой!

— А я никуда не ухожу, солнышко. Ты слушай, что мама говорит.

И на том спасибо. Испытывая необъяснимую, разъедающую как ржавчина металл злость, подбородком веду в сторону двери в душевую.

— Ну? — вздергиваю бровь. Марьям, конечно, ужасная упрямица, но и я не лыком шита.

— Пусть папа меня покупает! И спать уложит…

Вот так. Со старта — до сотни. И мама уже не нужна. Нужен папа, который непонятно где неделю (про пять лет я вообще молчу) пропадал! И даже не позвонил ни разу. Вы можете это представить? Чтобы нормальный мужик, узнав, что у него есть ребенок, ни разу не позвонил?! Вот и я не могу! Да пошло оно все…

— Что смотришь? Купай, раз ее высочество велит.

Я шарахаюсь в сторону, но Марат ловит мою ладонь, привлекает меня к себе и, задевая губами ухо, шепчет:

— Я же не умею! Не знаю, что делать.

Отшатываюсь. Гляжу в его наполненные священным ужасом глаза. И вся моя злость испаряется, как пар в вытяжке.

— Это не требует особых умений. Она все покажет тебе сама. Ты же научишь… папу играться?

— С пенкой?! Угу…

Оставляю их самих разбираться с ситуацией. Судя по визгам и смеху, доносящимся из-за двери, со своими обязанностями помывщика Марат справляется. Не вмешиваюсь, и когда дело до сна доходит. Сижу, для успокоения нервов плеснув немного вина в бокал. Через некоторое время Марат выходит.

— Уснула? — вскакиваю.

— Угу.

— Ну… — нервно откидываю волосы за спину, — тогда до встречи?

— Что ж ты меня так настойчиво выгоняешь?

— Уже поздно. Боюсь, тебя потеряют.

— А ты не бойся. Терять меня некому. Родители в курсе, куда я пошел.

— А жена?

— Нет у меня жены. Пока нет. Я развелся.