Глава 17

Меня разбудил кулон. «Сердце Феникса» так отчаянно вибрировало, что я открыла глаза и подскочила с кровати. Сердце бешено билось в груди от странного предчувствия, как будто вот сейчас свершится моя судьба.

— Творец! — прошептала я, оглядывая комнату, погруженную в сумрак. До рассвета еще пара часов. Дуняша сопела здесь же, на небольшом диванчике возле двери, а на тумбочке стояла потухшая свеча.

Вибрация кулона усилилась, он словно звал меня куда-то. Торопил. Я накинула домашний халат, сунула ноги в тапочки, поднялась с кровати, чувствуя, как пол слегка холодит ступни. Взяла свечу, зажгла ее от камина и тихонько вышла из комнаты.

В доме все еще спали, даже слуги, лишь еле слышно шумели защитные артефакты. В коридоре оказалось темнее, чем в комнате, и я подумала — хорошо, что успела прихватить свечу. Потому что кулон буквально тянул бежать как можно скорее, и я пронеслась мимо закрытых дверей комнат, кабинета отца, дальше… к правому крылу дома.

«Сердце Феникса» завибрировало сильнее, вызывая дрожь в теле. Чем ближе я была, тем настойчивее тянул кулон. Он будто истосковался и торопился так, словно боялся не успеть. Почему он спешил? Куда?

Я уткнулась в закрытые дубовые двери.

— Подожди, — прошептала я, тяжело дыша. Мои пальцы обхватили шершавую фигурную ручку. Я догадывалась, куда меня вел кулон… в подвал. Было страшно и в то же время я хотела увидеть золотого феникса. Так сильно… до боли. И дернула дверь на себя.

Затхлый воздух ударил в лицо, и я на мгновение задохнулась от облака пыли, которое поднялось от моего движения. Свет от свечи плохо освещал коридор, но я разглядела закрытые ставнями окна и пустоту. Никакой мебели здесь не было — только голые стены, покрытые трещинами, и каменный пол. Заброшенное правое крыло, которое отец восстановил, чтобы сохранить дом, и… все.

Я шла дальше, открывала двери, нарушая скорбную тишину. «Сердце Феникса» тянуло вперед, заставляя чуть ли не бегом нестись по пустому коридору, и я слышала звук своих шагов, шелест ткани и шум дождя, который снова зарядил.

Дверь. Еще одна и еще. Лестница. Я устремилась вниз так быстро, будто от этого зависела моя жизнь. Вибрация кулона возросла настолько, что я слышала ее в ушах, похожую на надоедливый зуд комара. Снова дверь, коридор, широкий холл. «Куда ты зовешь меня? Ответь!» — мысленно спрашивала я, но кулон продолжал тянуть, не давая мне остановиться ни на мгновение.

Вот она… узкая лестница, которая вела в подвал. Я перепрыгивала через две ступеньки, а когда влетела в тяжелую дверь, ахнула от боли — грубая ручка ударила в правый бок. Зажмурилась, но «Сердце Феникса» не позволило остановиться. Его вибрация будто подталкивала меня вперед, не давая времени на раздумья. И я толкнула дверь.

В подвале оказалось намного прохладнее, и ноги в домашних тапочках сразу ощутили ледяной пол. Вот здесь… где-то здесь висел ковер с вышитым золотым фениксом. Я осматривалась, но видела лишь влажные стены, покрытые плесенью, да паутину в углах, которая свисала лохмотьями.

— Какая я глупая, — ударила себя ладонью по лбу. — Здесь же произошел пожар, и ковер просто не мог сохраниться.

Я глубоко вздохнула. «Сердце Феникса» неожиданно замолчало, будто успокоилось, а я, наоборот, еще больше разволновалась. В этом месте случилась трагедия, которая изменила мою жизнь. Я шла вглубь подвала вдоль стены с новой кладкой. Зачем? Что я надеялась найти? Сама не знала. Но двигалась вперед, подчиняясь невидимой силе или странному притяжению. Зову? Я не могла описать свои чувства. Это как знание — тебе туда нужно, и все.

Мои пальцы скользили по влажной стене, собирая грязь под ногтями и пачкая ладонь плесенью. Но все было неважно. Свет свечи отбрасывал мою тень, похожую на кляксу, которая то разрасталась, то сжималась в зависимости от движений.

Тут. Я остановилась, поднеся свечу ближе к мокрым камням, покрытым черной слизью. Провела ладонью… еще. Полезла в карман халата, достала платок и провела уже им по стене. Блеснула золотистая линия краски… Сердце снова пустилось вскачь, а кулон опалил жаром грудь. И я принялась оттирать камни, которые когда-то были серыми. Когда закончила, то отошла на шаг, чтобы полюбоваться открывшейся картиной.

Плесень спрятала золотого феникса. Он был нарисован точь-в-точь как вышитый на том ковре. И я, как мама в воспоминаниях, сначала дотронулась до правого крыла птицы, где золото переходило в кроваво-красный цвет, потом левого, где прятались странные символы. Затем — клюв, мой палец медленно очертил линию вдоль изогнутой шеи, останавливаясь у брюшка, где вместо пера сверкал нарисованный рубин.

Теперь крылья феникса должны зашевелиться и открыть проход… Но ничего не произошло. Тишину нарушало лишь редкое капанье воды и мое тяжелое дыхание. Разочарованно вздохнув и все еще надеясь на чудо, я повторила движения рукой… Не вышло.

— Зачем ты привел меня сюда? Зачем только всколыхнул воспоминания? — горько прошептала я. — Это единственное, что сохранилось в моей памяти о маме.

Ноги подогнулись, и я соскользнула на ледяной пол. «Сердце Феникса» приятно грело грудь. Он словно успокоился, добившись своего.

«Вот я здесь. И что дальше?» — мысленно спрашивала я, разглядывая на стене золотистую птицу. Ее рисовал талантливый художник, она была как живая. И смотрела так… загадочно. Или это полумрак умело нагонял таинственности? Неожиданно в голове сверкнула мысль: «А откуда здесь этот рисунок? Как он сохранился, если подвал взорвался? Значит, все стены должны были быть разрушены?»

Я начала дрожать… не от холода. Стало страшно от всей этой мистики. С трудом поднявшись, я зашагала прочь, еле двигая ногами.

— «Сердце Феникса» принадлежало хранителям или огненным магам. Золотой феникс был их символом и красовался на гербе рода, — шептала я, вспоминая, что прочитала в древних фолиантах. — Кулон может переносить хранителей в прошлое, но для этого маг должен заплатить цену. Какую заплатила я? Сгорела на площади? Но почему я? Ведь…

Замерла. Очнулась в коридоре на первом этаже — словно кто-то резко выдернул меня из тумана воспоминаний. Свеча дрожала в моей руке. Я вся дрожала, а в голове крутились обрывки мыслей.

«Хранители не боялись огня. Он не мог причинить им вреда… А я… я?»

Ноги несли меня вперед, а мысленно я все еще оставалась в подвале и смотрела на золотого феникса. Щелк! И я остановилась. Тень… на меня шла тень. Я бы закричала, но горло перехватило от ужаса. Жар от «Сердца Феникса» разрастался, он проник даже в мою кровь, и я почувствовала, как кипяток побежал по венам.

Тень приближалась, теперь я слышала ее тяжелые шаги и видела суровое лицо… Инок Ираклий? Прерывисто вздохнув, хриплым голосом смогла произнести:

— Что… вы здесь… делаете?

Не думаю, что отец разрешил гостю гулять по дому, к тому же правое крыло было закрыто.

— Услышал зов, — ответил инок и погладил черную бороду. — Вам плохо?

— Нет, — я тряхнула головой, отступив. В панике я бросилась из подвала не на второй этаж по лестнице, откуда пришла, а бежала по первому… Стоило вернуться. — Заблудилась. Все хорошо… ступайте.

Только инок шагнул вперед и навис надо мной. Пришлось вскинуть голову и, подавив страх, взглянуть в глаза Ираклия. Жар кулона становился сильнее, мое тело горело. Казалось, еще немного, и оно вспыхнет как спичка.

Я ахнула, когда инок схватил мои запястья, упрямо сжав тонкие губы.

— Что… вы… — гневно воскликнула я, и тут Ираклий поднес мою ладонь к огню свечи, и я… захрипела от боли. Перед глазами снова стояла площадь, обезумевшая толпа. Она кричала: «Сжечь ведьму!» И огонь… Он стремительно поднимался по хворосту к столбу…

— Проклятье! — услышала я сквозь агонию боли голос инока. Он отпустил меня, и я обессиленно упала на холодный пол. Свеча потухла. Я лежала в темноте, чувствуя, как пульсирует обожженная ладонь, слушая отдаляющуюся поступь Ираклия и шум дождя. Никаких мыслей, лишь боль и жар, скопившиеся в одном месте. Я понимала, что надо подняться, позвать на помощь, но сил не было. Да и кого звать? Отца, который пригласил этого человека в дом? Слуг, которые наверняка его боятся?

Сколько прошло времени, пока я смогла наконец шевельнуться? Минута? Час? Сутки? Кулон притих, а вот ладонь… там распалялся огонь. Только боли… Ее больше не было. Прижав руку к груди, я решила, что лучше вернусь в комнату через второй этаж, чтобы никто не увидел. Мысль о том, чтобы жаловаться отцу, мелькнула, но тут же вызвала горькую усмешку. Рассказать, что его гость-инок водит моей рукой по огню… Нет! Сейчас нужно было просто добраться до своей комнаты и прийти в себя. А там… видно будет. Велю Дуняше позвать отца, скажу, что мне нездоровится. А про Ираклия… Пожалуй, пока промолчу или… все расскажу. Не знаю.

Я шла и прислушивалась к себе. Ладонь не болела, и жар утихал. И силы внезапно появились. Слабость исчезла.

В комнату я уже бежала, а дом все еще был погружен в тишину. Распахнув дверь, я влетела в спальню. Дуняши не было, а вот в камине пылали подкинутые дрова. Я зажмурилась, все еще боясь взглянуть на обожженную ладонь. Глубоко вздохнув, открыла глаза… Ничего. Кожа гладкая, белоснежная… только грязная. Но как так вышло?

Где-то там внутри пульсировало знание, но я боялась признаться самой себе. Нужны были доказательства… Какие? Я опустилась на колени перед камином, протянула дрожащую руку и тут же убрала ее. Нет, я была не готова снова испытать ту боль, но… «Сердце Феникса» слабо грело грудь и мои пальцы снова оказались над огнем. Его приятный жар слегка щекотал кожу, а я как завороженная смотрела на пламя и опускала руку… Ниже. Еще ниже. Зашипела от боли, только теперь она была другой, не такой резкой. Но самое удивительное — моя кожа не горела.

— Алиса Арсеньевна! — раздался взволнованный голос Дуняши, и я оглянулась.

Служанка с ужасом смотрела на меня. Ее взгляд метнулся на мою руку, на камин, снова на мою руку.

— Дров подкинула, — спокойно произнесла я, плавно поднимаясь. — Прогулялась в правом крыле и замерзла.

Облегчение мелькнуло в глазах Дуняши.

— А я вас потеряла, барышня. На первом этаже искала… Ах, у вас халат весь в грязи.

— Ничего, — махнула рукой. — Принеси домашнее платье, да мои волосы прибери.

Дуняша поклонилась и убежала в гардеробную. Дорожный наряд вчера вычистили, и в нем я вернусь в Веретьево. Здесь же пришлось переодеться в мамины платья. Они почти подошли, в талии и груди оказались чуть великоваты.

Я вновь рассматривала свою руку, потом коснулась кулона. «Неужели я…» Отчего-то даже в мыслях было страшно произнести это слово. «Сердце Феникса» встрепенулось, его жар на мгновение кольнул мои пальцы, словно подтверждая, и снова затих.

«Творец, укажи путь, по которому я должна следовать. Направь туда, где я смогу получить ответы. Прошу».

* * *

Параша от жуткого волнения сгрызла все ногти на пальцах, до боли в глазах всматриваясь в улицу. Проклятый дождь снова зарядил, и капли ударяли в стекло окна в такт биению сердца служанки. Вчера девушка не смогла скрыть от слуг свое состояние. Просто разрыдалась на плече Дарьи, когда повариха сочувственно спросила, как Параша съездила, а потом успокаивала служанку, говоря, чтобы та думала о Ванечке, как ему повезло расти в семье, где о нем будут заботиться.

А девушка лишь сильнее заливалась слезами и успокоилась лишь тогда, когда Михаил заставил ее выпить успокоительное и отправил отдыхать. Параша проспала до вечера, а потом бросилась бежать к Дарье. Страшно было сидеть одной, в голову лезли ужасные мысли о братике. Она и убираться в хозяйские комнаты пошла, и стирать белье, чтобы забыться… Устать и больше не думать.

Служанка в кровь стерла руки, рухнула без сил и провалилась в бездонную яму, а утром все началось сначала — истерика, слезы, успокоительное… Параша хотела взглянуть на «молочника», хотела спросить у него: «Где Ванечка?» Она все сделает… Все. Только пусть братика вернут.

— Параша, — от тихого голоса Михаила девушка вздрогнула. — Иди на кухню, я сам встречу молочника.

— Нет! — с ужасом воскликнула служанка. — Я! Я… сама! Это же моя работа, Михаил.

— Ну как хочешь, — нахмурился слуга. Но он остался ожидать «молочника» вместе с Парашей, молча глядя на мутные от дождя стекла.

Девушка искусала в кровь губы от страха, а вдруг он больше не придет, и она больше ничего не узнает о Ванечке? Но через несколько минут подъехала телега, и Параша, накинув капюшон, рванула на улицу.

Холодный дождь обрушился на служанку, ноги увязали в грязи, только она ничего не чувствовала. Схватила за рукав «молочника», который продолжал сидеть на козлах и с усмешкой разглядывал девушку.

— Ну что, девица? — с издевкой произнес он. — Братец твой к новой семье привыкает. Только я не уверен, что ему там хорошо будет.

Параша не могла вымолвить ни слова, а по щекам снова потекли горькие слезы.

— Думаешь о нем? — «молочник» наклонился чуть ближе, и девушка почувствовала запах дешевого табака и сырой шерсти. — Правильно. Думай. И помни, что только от тебя зависит, увидишь ты еще брата или нет.

Служанка зажмурилась. В ушах стоял гул. Образ Вани — испуганный, потерянный — затмил все. Она слышала его плач, видела, как он тянется к ней… И стена внутри, та самая, что держала ее от последнего предательства, с треском рухнула.

— Я… я видела… — выдохнула она, и голос сорвался на шепот, такой тихий, что «молочник» наклонился еще ниже.

— Что видела, девица? Говори. Это важно. Для Ванечки очень важно.

— У барышни… — Параша заглотила воздух, пытаясь совладать с дрожью. — Кулон. Новый. Она его прячет… Он странный.

Рука «молочника» чуть сильнее сжала ее запястье.

— Странный? Как это?

— Он… светится. Иногда. Изнутри. Теплый такой… золотой песок внутри переливается. — слова лились сами, и Параша уже не могла остановить их. — И он… манит. Словно зовет. К нему прикоснуться хочется. Я… я, когда первый раз увидела, еле оторвалась. Обычные артефакты так не делают. Они гудят или покалывают. А этот… он как живой.

Параша умолкла, осознав, что наговорила. Предала. Выложила тайну Алисы Арсеньевны. Чувство стыда, острое и жгучее, обожгло служанку изнутри. Но следом пришла леденящая мысль: «А вдруг это спасет Ваню? Вдруг этого достаточно?»

«Молочник» замер. Его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились, в них вспыхнул интерес.

— Золотой песок… манит… — пробормотал он, будто пробуя на вкус эти слова. — И откуда он у нее?

— Не знаю! — быстро, почти истерично, ответила Параша. «Молочник» отпустил ее запястье. — Спрашивала… она сказала, что подарок от тайного поклонника. Но это неправда! Я видела, как она нервничала, когда я про кулон заикнулась. Спрятала его сразу, под вуаль. Он у нее всегда на груди, под платьем. Никому не показывает.

— Хорошо, — произнес «молочник», и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Очень хорошо. Ты молодец, Параша. Теперь твой братик точно будет в тепле и сытости. Продолжай смотреть. И слушать. Особенно про этот кулон. Если услышишь название… запомни. Любое слово.

Он сунул в руки служанке бутылку молока:

— И не вздумай кому-то рассказать о нашем разговоре, — пригрозил «молочник», и Параша отчаянно замотала головой. — Один намек, один неверный шаг — и наша связь порвется. Навсегда.

«Молочник» поехал дальше, оставив Парашу стоять под дождем. Она смотрела вслед и ощущала, как по телу пробегает дрожь, а внутри разрастается страшная, всепоглощающая пустота. Она сделала это. Переступила черту. И теперь назад пути не было. Предательство навсегда отпечаталось в ее душе презренным пятном, и ничем его теперь не стереть. Даже мыслью о Ване.