Глава 35

Герр Милан

Вечернее солнце било в окна гостевых покоев, которые Ансельм Милан тихо ненавидел.

Они находились слишком высоко. Каждый раз его постаревшее тело противилось изнурительному подъему – ступени здесь словно специально сделали крутыми и высокими, будто хотели отсеять слабых. А он слабел всё сильнее с каждым годом. И теперь, заходя сюда, он первые минуты приходил в себя: сердце уже глухо стучало в висках, а он делал вид, что рассматривает вид из окна.

В самих покоях было слишком пусто. Глазу не за что зацепиться: ни картин на стенах, ни безделушек на полках жены, ни даже кресла, в которое хочется присесть с дороги. Только стол, только стул, только кровать. Словно архитектор проектировал не жилую комнату, а спецприемник для приговоренного к ожиданию.

Однако больше всего Милана бесило другое.

Он сам находился слишком близко к власти. И в то же время – слишком далеко от неё.

Здесь, в этом крыле дворца, спал человек, способный одним словом изменить судьбу империи. Ансельм слышал шаги его воинов в коридорах, ловил взгляды его наложниц, чувствовал, как вибрируют стены, когда экары делегаций приземляются на крышу.

Он сидел за столом. Галопроекция жены висела в воздухе, но он упрямо отводил глаза, впиваясь взглядом в далекую точку за окном. Только бы не видеть её лица. Только бы не встречаться с этим взглядом. Взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

— Ансельм! — Голос Лоис резанул по тишине, как хлыст. — Ты должен помочь Ёло! Ты должен! — Она подалась вперед, и даже сквозь мерцание проекции он видел, как побледнели её губы, будто она старалась удержать за зубами всё, что на самом деле о нём думает. Всю горечь. Всё разочарование. Всё то, что уже давно не любовь, но еще не ненависть. — Пожалуйста. Ради моих мальчиков.

Ради её мальчиков. Не их. Её.

Милан медленно втянул воздух, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Лоис не сдавалась. В этот раз – на фоне предстоящей императорской свадьбы – она не собиралась отступать.

Он медленно выдохнул.

— Лоис. — Голос прозвучал жестче, чем он планировал. — Я обещаю. В скором времени наши сыновья тоже зайдут в жерло. Нам нужно только подождать.

Слова повисли между ними тяжелым, непривычно чуждым грузом. Он не стал слушать, что она скажет в ответ. Не смог.

Короткое движение пальца – и проекция погасла, осыпавшись серебристой пылью в сгущающихся сумерках.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Гнетущая тишина, которая дышала в затылок. Милан закрыл глаза и снова набрал воздуха. Побольше. В надежде успокоить сердце, которое вдруг решило, что ему нужно биться быстрее, чем положено геррианцу его возраста.

Сначала он списывал своё состояние на волнение перед предстоящим. Потом – на возраст — проклятые сто шестьдесят три, которые в последнее время напоминали о себе каждым суставом. Потом – на скверный ужин, который теперь казался съеденным в другой жизни.

Но к утру он понял: дело не в нём. Дело в голосе.

Голос пришел не сразу. Сначала было просто ощущение – липкое, неуютное, будто за ним кто-то наблюдает из темного угла. Милан ловил себя на том, что оглядывается через плечо, хотя прекрасно знал: в покоях никого нет. Потом начались мысли. Чужие мысли, которые маскировались под его собственные, просачивались в сознание, как вода сквозь ветхую плотину.

А потом чужак заговорил.

Он звучал где-то на грани слышимости – тихо, вкрадчиво, но навязчиво. Голос креп с каждым словом, точно гул приближающейся лавины: сначала дрожит земля, потом воздух, а потом ты понимаешь, что бежать уже поздно. Самое жуткое – голос звучал у него в голове.

В какой-то момент Милан поймал себя на том, что разговаривает сам с собой.

Отвечает на вопросы, которых никто не задавал. Вытирает слёзы – оплакивает сыновей, хотя они ещё живы. Яростно спорит с пустотой, доказывая что-то невидимому собеседнику.

— Ты не реален, — прошептал он одними губами. — Тебя нет.

Голос усмехнулся. Милан почувствовал его усмешку – она пробежала холодком между лопаток, оставляя после себя липкий след.

Дверь в покои с тихим щелчком открылась.

Милан вздрогнул так, что едва не свалился со стула. В полутьму комнаты бесшумно вошел террианец – с глазами, в которых плескался огонь. Свой собственный, внутренний, живущий где-то за границей вселенной.

— Чего ты хочешь? — проскрежетал Милан пересохшим горлом.

Террианец молчал. Смотрел. Ждал.

Но ответил не он.

«Он использует тебя». Голос вернулся – вполз в уши ядом, растекся по извилинам. «Как использует всех. Как использовал дочь. Ты для него – расходный материал. Бумажка, которой подтерутся и выбросят».

— Замолчи, — прошептал Милан, прижимая ладони к ушам.

Бесполезно. Голос звучал внутри.

«Ты знаешь, где правда. Ты всегда знал». Голос стал тише, но от этого – страшнее. Интимнее. «Ты просто боялся признаться. А теперь представь: я уничтожу твой род. За Эрру. За террианку. За ту, что станет вашим спасением».

Милан зажмурился. Перед глазами поплыли круги – красные, пульсирующие в такт сердцебиению.

«Представь, что ты будешь чувствовать завтра, когда узнаешь о гибели жены. Сыновей».

— Я не могу. — Слова вырвались сами — хриплые, почти неслышные. — Если я нарушу договор, Ёло меня убьет.

Тишина. Та самая, живая, дышащая.

А потом голос рассмеялся. Тихо. Почти ласково.

«Ты уже мёртв. Ёло уже мёртв. Вы просто еще не знаете этого».

Милан открыл глаза. Террианец стоял на том же месте – неподвижный, безмолвный. Наблюдал.

«Если сделаешь правильный выбор – твои дети смогут жить. Сейчас. Иди к императору. Расскажи всё. Не думай. Просто иди».

Милан поднялся. Ноги дрожали – мелко, противно. Он сделал шаг к двери, потом еще один. Террианец посторонился, пропуская.

Как только Милан вышел в коридор, перед глазами поплыло. Стены качнулись, пол ушел из-под ног. К горлу подступила тошнота – кислая, невыносимая.

Ноги не слушались разума – или слушались того, что было выше разума. Выше страха. Выше самого Ансельма Милана.

В следующий миг мир померк.

Он прозрел, лишь встретившись взглядом с обезумевшими глазами Байдера. Император стоял напротив, вцепившись в подлокотник трона.

— Герр Милан! — Голос Байдера пробивался сквозь ватную пелену. — Вашим сыновьям пора создавать семью. Вы привезёте её к ним лично!

Милан стер пот со лба. Руки дрожали. Он огляделся — знакомый тронный зал, знакомые лица, знакомый свет. Террианец исчез. И голос, казалось, исчез.

Осталась только липкая пустота в груди и вопрос, который он так и не решился задать вслух:

«Почему я?»

Выходя из зала с девушкой под руку, Милан вновь услышал его:

«Ты спрашиваешь – почему? Оглянись. Кто из них сомневался, делая выбор? Никто. Ёло выбрал власть — и не вздрогнул. Твоя жена Лоис выбрала сыновей — и была готова на всё. Только ты засомневался. — Голос стал тише. — Я не принимал за тебя решение. Я просто ждал, когда ты перестанешь бояться услышать то, что уже решил. Ты выбрал не предавать себя. Это был твой выбор. Всегда. Я лишь помог тебе в этом признаться».

Недди.

Недди вошла в императорские покои, где должна была ждать невеста. Но Алисанды всё ещё не было.

Каждый её шаг отдавался гулким эхом. Словно зал нарочно опустел, чтобы она лучше слышала: теперь она здесь чужая.

— Эрра? — позвала Недди, сморщив носик, но голос прозвучал тонко, жалко, не по-хозяйски.

Она вошла в обеденный зал и замерла на пороге.

Стол был накрыт. Приборы сверкали. Цветы пахли так же сладко, как вчера, как неделю назад, как все те разы, когда она сидела здесь с ними. Сервировка не изменилась. Всё было на своих местах. Кроме неё.

Недди медленно подошла к столу, провела пальцем по спинке стула — того самого, на котором обычно сидел Амин. Ещё тёплый? Или ей кажется? Она прикрыла глаза — и воспоминания нахлынули, сдирая кожу.

Вот она смеётся, прикрывая рот ладонью, а Байдер касается её пальцев чуть дольше, чем позволяют приличия. Вот Амин ловит её взгляд через стол, и у неё внутри всё обрывается, потому что она знает этот взгляд — голодный, обещающий. Вот они втроём, обнажённые, встречают такой же как сейчас рассвет на балконе, и молчание такое тёплое, своё, родное.

Она вспомнила, как отворачивалась от их взглядов. Требовала иной благодарности за бессонные ночи. Играла в неприступность, зная, что они всё равно никуда не денутся. Зная, что утром они снова будут здесь. Её.

Глупая. Какая же она была глупая.

Недди сжала спинку стула так, что побелели костяшки. В груди заныло — тупо, тяжело, как старая рана к непогоде. Не рана, а дыра. Та самая, которую прожгло предательством, когда она узнала об Алисанде.

Она тогда не поверила. Думала — шутка.

«Ты подготовишь невесту. Для них. Своими руками». Она умоляла отца найти кого-нибудь другого, но он был непреклонен.

Думала — отец придёт, изменит решение.

Но он не пришёл.

И теперь она здесь. Смотрит на стулья, на которых больше не будет сидеть рядом с ними. Смотрит на приборы, к которым не притронутся её пальцы. Смотрит на свою жизнь, которую у неё забрали и отдали какой-то...

Недди зажмурилась, пытаясь затолкать скверную мысль обратно в подкорку. Нельзя. Не сейчас. Она обещала себе — не ненавидеть. Найти общее. Понять.

Но внутри всё кипело.

Потому что Алисанда была иной. Чужой. Неотёсанной. Наглой. Она не знала своего места — и, кажется, даже не пыталась его узнать. Она ворвалась в их мир, как ураган, как стихийное бедствие, и сломала всё, даже не заметив. Даже не спросив: а тут вообще кто-то жил? Кто-то её ждал?

Недди открыла глаза. Поставила чемоданчик на стул, открыла его и пробежалась пальцами по разложенным гребням и шпилькам. Приданое невесты. То, что Недди должна будет воткнуть в волосы этой... девчонки.

Она взяла в руки гребень. Тот самый, которым расчёсывала свои волосы перед встречами с ними. Тот самый, который касался её затылка, когда она прихорашивалась, зная, что через минуту войдут они.

Металлический гребень задрожал в руке.

Недди посмотрела на своё искажённое отражение в отполированном до блеска металле. В глазах — растерянность. Та самая, что поселилась там несколько дней назад и не уходила, сколько ни три их, сколько ни улыбайся. Она не понимала. Не понимала, почему они выбрали террианку. Чем она лучше? Моложе? Да. Но молодость проходит. А Недди знала их ещё детьми. С того дня, как погиб их старший брат Данияр — её первый жених. Знала, какие сказки они любили в детстве. Знала, как пахнет их кожа после тренировок. Знала их юность. Она вырастила их сильными мужчинами, заменив им мать, сестру, подругу... заменив семью, уничтоженную зугами.

Алисанда этого не знает. Не узнает никогда. А Недди останется здесь. С вопросом, на который никто не ответит.

Почему?

Она провела гребнем по волосам. Один раз. Второй. Автоматически, как делала сотни раз. Но теперь это было не подготовкой к встрече — это было прощанием.

С ними. С собой прежней.

Недди положила гребень на место, расправила плечи и заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, дёрганой. Но вышла.

Она не имеет права плакать. Она должна подготовить невесту. Потому что это приказ отца. Потому что если она сейчас сорвётся — та заметит. Увидит, как ей больно. А этого нельзя. Этого она не получит.

Пусть думает, что ей всё равно. Пусть думает, что она просто выполняет работу.

Недди одними губами прошептала:

— Я ненавижу тебя, Алисанда. Не за то, что ты украла их. А за то, что даже не знаешь, что совершила кражу.

За дверью послышались шаги. Недди мгновенно выдохнула, натянула маску спокойствия и повернулась к входу.

Алисанда входила в зал. Лохматая. Чужая. Не ведающая, что каждым своим шагом приближается к гибели.

Для удобства они расположились за столом. Алисанда сидела и делала вид, что любуется горизонтом. Недди подошла. Взяла гребень. Провела по волосам террианки…

Отец велел: убей.

Она смотрела на отражение в зеркале и видела не Алисанду, а себя. Ту, что ещё недавно смеялась в этом зале, ловила на себе взгляды Амина, чувствовала, как Байдер задерживает дыхание, когда она проходит мимо.

Она всматривалась в затылок девчонки. В линию шеи. В то, как беззащитно бьётся жилка под тонкой кожей. Одно движение — и всё кончится.

Но что-то внутри не давало сжать пальцы.

Алисанда молчала. Не язвила. Не колола. Просто сидела и позволяла прикасаться к себе — доверчиво, как ребёнок. Или как зверёк, который ещё не знает, что человек может ударить.

— У тебя волосы густые, — сказала Недди вслух, удивляясь собственным словам.

— Ага, — отозвалась та равнодушно. — Мама говорила, в бабку пошла.

Мама. У неё есть мама. Где-то там, в другой галактике. Которая никогда не узнает, как её дочь умерла. В чужом мире. От руки чужой женщины. Которая просто хотела вернуть своё.

Недди замерла.

Алисанда вздохнула. Потянулась. Совсем расслабилась. Дура. Наивная дура из захолустья, которая даже не понимает, в какие игры здесь играют.

Но если я её убью — я стану одной из играющих. Стану той, кого ненавижу. Той, кто решает чужие судьбы, не спрашивая.

Гребень выскользнул из пальцев. Недди нагнулась поднять — и увидела свои руки. Тонкие. Ухоженные. На них никогда не было крови.

— Устала? — спросила Алисанда, покосившись через плечо. — Ты какая-то бледная.

— Всё хорошо, — ответила Недди, поднимаясь. — Просто... задумалась.

Она снова взяла гребень. Продолжила заплетать.

Я не буду её убивать. Не сегодня. Может, вообще никогда. Пусть отец сам пачкает руки, если ему так нужно.

— Красиво получится, — сказала она, глядя, как ложатся пряди. — ты будешь прекрасной невестой.

Алисанда улыбнулась в окно — искренне, по-детски.

А Недди подумала: что только что подарила жизнь девушке, которая украла её жизнь. И впервые Недди не чувствовала себя проигравшей…