Глава 39

Без единой подсказки я поняла, что мы приближаемся к Жерлу. Гигантская гора вздымалась к небу, ее вершина тонула в облаках. От самого подножия и до макушки ее рассекал зияющий черный разлом – будто неведомая рука рассекла каменного исполина ударом гигантского клинка. Я не могла представить, какая сила способна расколоть гору, подобную Эвересту, пополам.

У подножия горы, словно рои светлячков, замерли в мрачном ожидании тысячи экаров. Мы снижались, и каждый метр приближал нас к неизбежному. Воздух в салоне стал густым и наэлектризованным от напряжения. Все молчали. Мужчины всматривались в сгущающуюся темноту за окнами, когда экар наконец замер у земли.

Никаких радостных криков, никакого гомона толпы. Гости-инопланетяне, чужие и незнакомые, встретили нас гробовым молчанием. Они стояли по обе стороны, образуя живой коридор. Серые, неподвижные, они были похожи на призраков, перекрывающих все пути к отступлению. Тысячи существ застыли в безмолвии. Лишь изредка тишину нарушал шорох ткани или скрип ботинок.

Коридор из гостей был так узок, что я поневоле касалась чужих плеч, чувствуя кожей холод их одежд. От паники спасал лишь недостаток освещения – в темноте тонули сотни чужих пристальных взглядов.

Ферр и Байдер шли впереди. Рядом со мной вышагивала Фелика, а позади нас следовал Этем со скованным по рукам Амином.

Когда мы углубились в гору, ситуация не изменилась — всё тот же узкий проход, отполированный до гладкости камень под ногами тысячами тысяч чужих, прошедших здесь до нас. Через пару минут пол резко сменился на обсидиан. Теперь мы шли по шуршащему битому стеклу из застывшей лавы. Тусклый белый свет откуда-то сверху начал отражаться от поверхности – стало немного светлее.

Толпа постепенно редела, и теперь я смогла разглядеть конечную цель нашего пути. Сначала я решила, что мы идём к яме от падения метеорита – к глубокой впадине с огромным булыжником в центре. Но по мере приближения «булыжник» обрёл чёткие очертания. Когда мы подошли вплотную, у меня вертелся на языке один вопрос: «Что за нафиг?»

В центре возвышалась статуя. И она была до жути похожа на Этема. Точнее, на Олега. То же лицо, та же хитрая ухмылка в уголках губ. Но телосложение – более мощное, и глаза – не земные, а геррианские, целиком чёрные. Сходство было пугающим.

Когда мы ступили в кратер, Фелика осталась снаружи.

Я ожидала торжественной церемонии, с пафосными речами и ритуалами. Но всё оказалось пугающе просто. Мужчины поставили меня напротив лица статуи, и я наконец смогла рассмотреть её как следует.

Широкий подбородок, скулы, нос, губы – всё было точь-в-точь как у Олега. Или у Этема. Я узнавала в камне черты землянина. Наверное, мне так казалось ещё и потому, что Этем в любом облике улыбался одинаково – и каменное изваяние ухмылялось так же хитро, как он.

Пока я разглядывала статую, мужчины возложили ладони на её плечи. Байдер помогал Амину – тот то и дело отвлекался и дёргал скованными руками, мешая началу церемонии.

— Долго ждать? — успела шепнуть Ферраду.

И в тот же миг сквозь чёрный обсидиан под ногами рванул ослепительный свет. Его дополнил оглушительный рёв – толпа, скованная долгим молчанием, внезапно разразилась исступлёнными, восторженными криками. Звуковая волна перекатывалась по каменному нутру горы, заставляя вибрировать воздух.

Я даже ощущала вибрацию ногами. Казалось, стекло вот-вот треснет, и мы провалимся в бездну, к самому ядру планеты. Я чувствовала жар, и тело отзывалось на него: линии на коже засветились ровным светом, а глаза статуи напротив полыхнули расплавленным золотом, неумолимо утягивая мой разум сквозь галактики и время – прямиком, на мою родную планету.

— Ты много раз спрашивала, для чего тебя привезли на Герриан, почему выбрали именно этих мужчин тебе в мужья… — раздался голос Этема, хотя его губы не двигались.

Видение прояснялось. Место, в котором мы теперь находились, было похоже на Горьковский парк рядом с домом. Я огляделась по сторонам, увидела, как мамочки гуляют с колясками, прохожие спешат по делам.

По моим оголённым рукам от весеннего ветра пробежал озноб. Я поёжилась, машинально обхватила себя за плечи – и только тут осознала, что чувствую ветер. По-настоящему. Не как призрак, не как наблюдатель. Я здесь. Я снова дома.

Запах сырой земли, талого снега, где-то далеко сигналила машина – такая знакомая, такая родная суета.

— Ваша планета скоро погибнет. Осталось всего сто лет, и солнце начнёт перерождаться, — прозвучало внутри сознания.

Я замерла. Ветер дунул сильнее, бросил в лицо прядь волос, но я не сразу нашла в себе силы убрать её. Сто лет? Этого срока даже не хватит, чтобы мои внуки состарились.

Я посмотрела на Этема как на сумасшедшего.

— Ты можешь не верить, но я видел подобное много раз.

— И только нам, «избранным», решил протянуть руку помощи? — спросила я. Голос прозвучал хрипло – в горле пересохло от напряжения.

— Нет, не только вам. Я помогал многим. И сейчас, если я вмешаюсь в судьбу вашей планеты, выиграют не только земляне, но и геррианцы. Разве это не идеальное решение?

— Покажи. Я хочу увидеть конец всего своими глазами!

Мир вокруг мгновенно поплыл, пространство исказилось. По безоблачной голубизне неба внезапно поползли кроваво-красные волны северного сияния, точно в ту ночь, в мой последний день на Земле. Оборванные провода на столбах отозвались на них трескучим голубым свечением. Деревья, ещё секунду назад шелестящие листвой, в одно мгновение обнажились, и их голые ветви завывали на пронизывающем ветру.

Воздух стал жёстким, колючим. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто я дышала не кислородом, а мелкой стеклянной крошкой. Но хуже был привкус – металлический, едкий, от которого немело нёбо и щипало язык. Так пахнет озон после грозы, только во много раз сильнее – смертельная концентрация, которую организм распознаёт на уровне инстинктов: беги, это яд, радиация. Я ощутила первобытный ужас, который просыпается в человеке перед лицом неминуемой гибели.

С неба обрушилось нарастающее, всепоглощающее шипение. Я подняла глаза к солнцу – и с ужасом поняла, что он говорит правду. Озоновый слой буквально выгорал: по небу всё шире расходились огненные круги, будто прожжённые дыры на плёнке, вставленной в старый фильмоскоп.

Мне захотелось зажмуриться, спрятаться, закрыть голову руками – но я заставила себя смотреть. Впилась ногтями в ладони, чувствуя, как острые края оставляют следы на коже. Только боль отрезвляла, и не давала провалиться в панику.

— А где же люди? Где толпы, которые должны искать спасения? — Мой голос сорвался на последнем слове.

— Их давно нет, Александра… Сила солнечных вспышек убила всё живое на планете всего за десятилетие, а это – последний день Терры. Завтра уже не наступит. Всё сгорит, как только защита планеты падёт и космический ветер окончательно проникнет в атмосферу.

Я сглотнула, но сквозь сухость во рту всё ещё пробивался тот проклятый металлический привкус. — Ты мог показать раньше... — зубы выбивали дробь, и я ненавидела себя за слабость, за страх.

— Мог. Но я знаю своих детей…

Я открыла рот, чтобы возразить, – и не успела выдохнуть, как мир снова схлопнулся и развернулся заново.

Воздух ударил в лицо – тёплый, влажный, живой. Парк. Снова шелестели листья, женщина с коляской неторопливо шла по дорожке, её ребёнок смеялся. Я сделала вдох – без рези, без металлической гадости на языке.

И замерла.

От этого обычного вдоха у меня задрожали руки. Так сильно, что пришлось спрятать их за спину. Я смотрела на детей на карусели – на их счастливые лица, на разлетающиеся волосы – а в ушах всё ещё стояло то шипение, от падающего неба.

— Теперь ваша раса сможет существовать на равных с геррианцами. Террианки не будут жить у них в статусе рабынь – и всё благодаря тебе. У тебя есть шанс спасти не только себя, но и целые поколения. Ты можешь учесть ошибки вашей цивилизации и показать людям новый путь.

— Я не просила, — наконец выдавила я. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Я не просила делать меня спасительницей.

— Знаю.

— Я так долго убеждала Байдера, что привозить террианок – плохая идея. — Голос всё ещё дрожал, но я держалась. — А теперь ты предлагаешь убедить его в обратном? Чтобы на Герриан привезли тысячи таких же, как я?

— А я не был уверен, что тебе удастся сломить геррианскую слепую веру в собственную правоту. — Этем говорил ровно, без эмоций. — Но, как видишь, он к тебе прислушался.

Я сжала челюсть. Посмотрела на свои руки. На ладонях краснели полумесяцы от ногтей.

— Значит, я для вас просто инструмент. — Это был не вопрос.

— Нет.

Я подняла глаза. Этем смотрел на меня – и впервые в его взгляде появилось что-то, похожее на... осознанность.

— Ты думаешь, я случайно выбрал мужчин? Байдер, Амин, Олик и даже Феррад. Я дал их тебе не потому, что ты сильная. А потому что они будут тебя любить. По-настоящему. Будут беречь до последнего вздоха.

Он замолчал. Я молчала тоже. В парке по-прежнему скрипела карусель, ворковали голуби.

— Ответь мне, — наконец сказала я. — Только честно.

Он ждал.

— Если бы я сломалась в первую неделю. Если бы не выдержала, не приспособилась. Ты бы избавился от меня?

— Да, — сказал он.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Я редко ошибаюсь, — продолжал он всё тем же ровным голосом. — Я сделал много ошибок до тебя. Выбирал не тех, потому что поздно понял, что на самом деле выбор – всегда за вами. Я видел, как погибает множество подобных тебе. Эрры. Как исчезают целые расы. И ничего не мог сделать.

Я впервые посмотрела на него – не как на бога, не как на врага, не как на манипулятора. А как на...

— И ты каждый раз начинал заново, чтобы спасти Терру? — тихо спросила я.

Он молчал ровно столько, чтобы я поняла: вопрос попал в цель.

— Кто-то должен, и когда-то должно было получиться. Я уверен что ты справишься — наконец сказал он.

Этем смотрел на меня расплавленным золотом. Без улыбки. Без эмоций. Просто смотрел.

И только в самом конце, когда я уже отвернулась к парку, я услышала тихое:

— Я никогда не оставлю тебя одну.