Глава 14

Мелко нарезая огурцы, я не могу не вздыхать каждую секунду, наблюдая, как Джон издевается над луком. Не знаю, зачем я согласилась на его помощь – это невыносимо для моей расшатанной нервной системы.

Мы пытаемся приготовить что-то отдалённо напоминающее ужин. Грею захотелось тако, и я, прикинув, есть ли у нас нужные ингредиенты, одобрила выбор. Только вот не стоило его подпускать к кухне и продуктам.

– Ты его не режешь, а пытаешь, – откладывая нож в сторону, упираю руку в бок.

– Он скользкий, – выругавшись, заявляет помощничек, продолжая кромсать несчастный овощ.

– И это, по-твоему, называется «мелко порезать»? – фыркаю, с тоской рассматривая кашу, получившуюся вместо лука. – Всё, давай я сама.

– Женщина, не лишай меня мужского достоинства. Я с ним и так на «вы».

Я прыскаю смехом от его слов. За последние пару недель, прошедших с визита Виктора Норта, мы с Джоном вроде как нашли общий язык. Нет, собачиться не перестали, но делаем это более расслабленно. Мафиози не имеет привычки обижаться, а я, как выяснилось, быстро отходчивая.

С каждым днём пребывание на Аляске становится всё более лайтовым. Мне больше не нужно двадцать четыре часа в сутки находиться рядом с Джоном. Сейчас я слежу за его приёмом лекарств, питанием, капельницами и тренировками. И то последнее постепенно испаряется из моей рутины.

Занятия Джона спортом принимают более профессиональный окрас, и моя помощь нужна всё меньше.

Нужно ли говорить про пристрастие мафиози заниматься без футболки? Его тело приходит в былую форму не по дням, а по часам. Мышцы возвращаются в привычный тонус, и мне жутко неловко наблюдать за стекающими каплями пота по рельефному торсу. Единственное – иногда приходится контролировать, чтобы Грей не переусердствовал, перенапрягаясь. Он любит разгоняться и забывать о том, что ещё совсем недавно лежал овощем.

Мафиози заканчивает терзать лук и с выражением победителя подвигает досточку с нарезанным овощем мне, вырывая из мыслей.

– Не прошло и полугода, – токсично подмечаю, отказываясь хвалить самовлюблённого индюка.

– Когда-нибудь ты признаешь, что я лучший, – Джон соблазнительно подмигивает и направляется к холодильнику, доставая графин.

– В твоих фантазиях, – парирую, включая газовую конфорку, намереваясь обжарить куриный фарш.

– Влажных? – доносится из-за спины, и я непонимающе оборачиваюсь.

– Что?

– Что? – будто ничего не сказал, ухмыляется он, наливая сок в стакан. – Будешь? – как ни в чём не бывало, протягивает мне.

Я отказываюсь, не догоняя, почему этот дурной смеётся. Что за шутка, которую понял только он сам?

Мне требуется с минуту, чтобы сопоставить слово «фантазии» и «влажные» и осознать их смысл.

Повернувшись, с поднятой деревянной лопаткой вверх, я хочу отругать этого дурака за омерзительные шуточки, что стали неотъемлемой частью нашего бытия. А ещё лучше – хорошенько стукнуть его по башке.

– Ты! – начинаю гневную тираду, но, увидев, как Джон ставит графин обратно в холодильник, не на своё место, а на полку с молочкой, прикрикиваю: – Джон!

– Ну что опять? – оборачивается с таким лицом, будто я его уже достала.

– Ты серьёзно поставил сок в молочные продукты?!

– Да. И что? – Грей – мистер невозмутимость. Так бы и всекла ему.

– Это неправильно!

– Бога ради, как можно неправильно поставить сраную банку? – недоумевает он, захлопнув дверцу.

– Ты нарушаешь мой порядок! – заявляю с психом. Протопав к холодильнику, переставляю злосчастный сок туда, где ему и место – на полку с напитками. – Здесь каждая баночка на своём месте! Неужели так сложно соблюдать порядок?

– Ну прости, мадам Хаософобия, – скалится он. – В следующий раз проконсультируюсь с твоими йогуртами, прежде чем вторгаться на их территорию.

Я закатываю глаза, но губы предательски дрожат от сдерживаемого смеха. И так каждый раз! Не могу долго злиться на Джона. Он как что-нибудь ляпнет – и всё, моей злости как не бывало.

Конечно, он издевается, но это по-своему мило. Опять же, возвращаясь к теме перепалок и их быстрого решения.

В целом у нас всё идёт хорошо. Уверена, ещё максимум месяцок – и я вернусь домой.

А вот что касается хромоты Джона – новости неутешительные. Несмотря на скоростную реабилитацию, я стала замечать: его прихрамывание становится меньше, но не должным образом.

С Греем я переживаниями не поделилась, а вот дяде Паше позвонила. Он всегда был нашим семейным врачом. Ему доверял отец и доверяет Артём.

Павел Сергеевич говорил спокойно, почти без эмоций, как всегда. Док объяснил, что у Грея были глубокие ранения и пуля задела седалищный нерв. Он не стал смягчать и выдал: с такой травмой, даже при хорошем восстановлении, хромота, скорее всего, останется. Девяносто процентов, если говорить точно.

Я не думаю, что для Джона это станет вселенской трагедией, но без понятия – стоит ли говорить? Или он сам догадается?

Ужин доготавливается уже гораздо быстрее, потому что Джон соглашается посидеть за столом и не лезть в процесс. Пока обжаривается фарш, я быстренько перемешиваю нарезанные кубиком огурцы, помидоры и пострадавший лук. Добавляю туда салатный лист и фасоль, а затем перемешиваю.

Грей же в это время щепетильно скроллит ленту новостей. Он ужасно тоскует по своей жизни в Чикаго. Это видно невооружённым глазом, хотя он никогда об этом не говорит, а на вопросы отмахивается.

Во время трапезы мафиози не перестаёт льстить моим кулинарным способностям, нахваливая еду.

– Как вернусь домой – найму тебя личным поваром, – заявляет он, тщательно пережёвывая пищу. – Считай, карьерный рост.

– Или я найму тебя охранником, – не остаюсь в долгу я. – Будешь спать за дверью на коврике.

– Смешно, – токсично подмечает Грей, и я повторяю его выражение лица, передразнив.

Лёгкая вибрация в кармане брюк уведомляет о входящем сообщении. Достав смартфон, убеждаюсь в своей догадке, увидев на экране уведомление:

«Думаю о тебе» – гласит сообщение от Алекса с прикреплённой фотографией, на которой виднеется гостиная его дома. Судя по позе, он лежит на диване, смотрит плазму. – «Показывают твой любимый сериал на русском канале. Ничего не понимаю, но смотрю. Так ты как будто рядом.»

Я не сдерживаю смешок, представляя, как любимый лежит под русскую речь, кажущуюся ему слишком грубой.

«Когда мы его уже посмотрим вместе?» – печатаю и добавляю грустный смайлик.

«Готов приехать хоть завтра. Просто скажи "да"» – приходит незамедлительно, и на душе разливается тепло от проскочившей мысли, что Алекс не выходит из чата.

«Я в тебе не сомневаюсь» – отправляю лаконичный ответ без согласия. Писать ему в сотый раз «нет» – нет смысла. Он и так всё прекрасно понимает.

– Интересная переписка? – не упускает возможности подколоть Джон.

Про то, что у меня есть молодой человек, он, естественно, давно догадался. Смысла скрывать не было, и я вкратце подтвердила, сказав, кто он и чем занимается. А, ну ещё как мы познакомились – тоже рассказала.

– Ага, это Алекс, – подтверждаю, читая очередное входящее сообщение:

«Напиши, как будешь свободна. Я наберу».

– Строчит, как сильно соскучился? – не унимается сидящий напротив, подтрунивая надо мной.

«Окей» – быстро клацаю по экрану и откладываю телефон в сторону.

– Да. По тебе, – ёрничаю, скорчив гримасу. – Говорит, что жить без Джона Грея не сможет.

– Передай, что я не пидор, – грубит в своей манере, и я бросаю на него недовольный взгляд, поднимаясь с места.

– Зловредная вошь, – бормочу под нос, опуская грязную тарелку с приборами в раковину.

– Так чё пишет? – донимается Джон, проигнорировав моё подпорченное настроение.

Развернувшись, я собираюсь забрать со стола остальную посуду, но вижу, как этот бесстыжий берёт мой телефон без спроса.

– «Готов приехать хоть завтра. Просто скажи "да"», – зачитывает сообщение Алекса вслух без капли стеснения. – «Я в тебе не сомневаюсь», – тут уже пародирует мою интонацию, ужасно фальшивя.

– Ты совсем оборзел? – подлетев в два счёта, выхватываю мобильник из его рук, толкнув мафиози по плечу. – Не смей трогать мой телефон!

– А с ним ты нежная, – Грей басит своим придурошным смехом, запрокинув голову. – Алекс знает, какая ты хабалка на самом деле? Или он не знаком с настоящей Адой?

– Заткнись! – взревев, толкаю его ещё раз, откровенно говоря, нарываясь. – Никакая я для тебя не Ада, понял? Ты не заслуживаешь называть меня так, как это делал отец!

– Такая злая, – мужчина хищно сверкает глазами. – Боюсь-боюсь.

– Ты… – тяжело дыша, не нахожу слов выразить всю свою злость на него. – Посуду сам помоешь!

Бросив это, крепко сжимаю телефон в руке и пулей выскакиваю из кухни.

Да кто он такой – читать мои переписки? Лезть в отношения с Алексом? Кого из себя возомнил?!

Ни стыда, ни совести!

Не дойдя до лестницы, замедляюсь около встроенных в стену шкафов, переводя дыхание.

Ну поднимусь наверх – и что дальше? Опять метаться по кругу, мечтая прибить Джона? Или, свернувшись калачиком на кровати, жалеть себя?

Нет, я пущу энергию в другое русло. Уборка всегда помогает, а я как раз хотела разобрать старые вещи.

Несколько минут перевожу дыхание, успокаиваясь, а затем приступаю к делу. Распахнув деревянные дверцы, прикрываю лицо рукой. Меня обдаёт застоявшимся запахом из прошлого, уносящим на годы назад. Проигнорировав щемящее чувство в груди, разглядываю олимпийки папы, висящие на крючках. Обычно он надевал их на охоту или для работы по хозяйству.

На полках аккуратно стоят его же резиновые сапоги, всевозможные ботинки, кепки и панамы. Усмехнувшись, снимаю с крючка панамку болотного цвета. Помню, она всегда висела на пассажирском сиденье и качалась передо мной, задевая коленки, когда я сидела сзади. Тогда это казалось ужасной проблемой, а сейчас я понимаю, какая чушь – злиться из-за такой ерунды.

Перебирать – или тем более выбрасывать – отцовские вещи не поднимается рука. Захлопнув этот шкаф, я перехожу к соседнему и, открыв его, обнаруживаю свои старые шмотки. Те же курточки, сапожки и прочие вещи из другой жизни.

Тут я уже не скромничаю и принимаюсь перебирать шмотьё. Мне приходится примерять кофточки, чтобы без сожаления швырять их на пол, а потом отправить на мусор. Моя фигура уже не такая идеальная, как была у девочки-подростка, поэтому большинство вещей смотрится нелепо. Постепенно груда на полу увеличивается. Опустившись на корточки, я просматриваю обувь, откидывая ту, что также отправится на свалку.

Взгляд непроизвольно падает на коробку, подписанную чёрным маркером: «Делла». Сердце делает волнительный кульбит. Я уже заранее знаю, что внутри. Не хочу открывать, но руки тянутся и вытаскивают её наружу, сбрасывая крышку на пол.

Меня всю обдаёт жаром от вида белоснежных коньков с чуть потёртыми краями и блёстками на шнурках, которые я приклеивала на спор с Артёмом.

Лезвия тусклые, но по-прежнему ровные и целые. Как новые.

Как я тогда. До всего…

Пальцы на автомате касаются их, скользят по коже, проходятся по острию лезвия.

Закрыв глаза, я вспоминаю это восхитительное чувство свободы на льду – и к горлу предательски быстро поднимается болезненный ком. Почувствовать бы это снова. Ощутить то волнение и трепет, как в первый раз!

«Ты не сможешь», – звучит в голове грубая насмешка.

Распахнув глаза, я, словно ошпаренная, отдёргиваю руку от коньков – можно подумать, обожглась кипятком.

– Почему бросила? – раздаётся за спиной хрипловатый голос.

Джон… Как давно он здесь?

– Не твоё дело, ясно? – бросаю недовольно, не оборачиваясь. Голос дрожит, и это бесит ещё больше.

– Сама психанула, сама наорала, а теперь злишься? – в мужском голосе насмешка, как и всегда. Есть ощущение, что он поставил задачу довести меня до истерики – и успешно её выполняет.

– Иди отсюда, – рыкнув, поднимаюсь на ноги и хватаю из открытого шкафа первую попавшуюся куртку, захлопнув дверцу так, что звук отдаёт в ушах.

– Она опять валит, как крыса с тонущего корабля, – театрально произносит Джон, будто вокруг собрались зрители, а мы играем в спектакле. – Чуть что – и сразу в кусты. Пора взрослеть, Ада.

– Зачем ты делаешь это? Специально доводишь меня? Чтобы что? Вывести на эмоции? Браво, у тебя прекрасно получается! – взрываюсь, переставая отдавать себе отчёт. Голос срывается на крик, и я уже не могу контролировать поток слов, льющихся изо рта. – Ты нихрена обо мне не знаешь и не можешь судить, понятно?! Поэтому закрой свой рот и не смей упрекать меня этим!

Грей выслушивает тираду молча. Лишь буравит тяжёлым взглядом. На секунду даже кажется, что в нём появляется что-то похожее на понимание.

Плевать я хотела на его жалость и сочувствие! Грей не увидит моих слёз. Не дождётся – и не сломает! Пусть засунет своё никому не нужное мнение куда подальше.

Подхватив с пола коричневые ботинки, спотыкаясь, натягиваю их на ходу и выбегаю, не удосужившись закрыть дверь.

Ночной морозный воздух мигом обдаёт щёки, заставляя их гореть на контрасте со стекающими слезами. Я бегу, не разбирая дороги, без шапки, в одной тонюсенькой куртке. Ветер хлещет в лицо, глаза слезятся.

Плевать.

Ноги сами несут по инерции в некогда самое любимое место на Аляске. Останавливаюсь я только перед замёрзшим озером.

Окружённое горами и пышными деревьями, оно всё ещё стоит замёрзшим. Погода в этом регионе непредсказуема: если днём земля подтаивает, то ночью температура падает до минус тридцати, и всё снова замерзает.

Озеро – всё такое же серое, как и небо над головой. Покрытое тонкой коркой льда. Невыносимо знакомое и одновременно чужое. Я опускаюсь прямо на берег, поджимаю колени под себя и накидываю на голову капюшон.

Грудь тяжело вздымается от прорывающихся наружу рыданий. Схватившись за куртку, сжимаю её, желая унять невыносимую боль в душе.

– Хочу обратно… Я хочу обратно…

Раскачиваясь из стороны в сторону, впиваюсь взглядом в толщу льда. Постепенно картина перед глазами начинает плыть, как будто сменяются события в калейдоскопе.

Вот уже не вечер, а день. Такой холодный и зимний. Звук разрезающих лёд коньков доносится справа, вынуждая резко вздёрнуть подбородок. На озере я вижу себя со стороны.

Другую. Юную. С горящими щеками и счастливой улыбкой.

Я помню этот день, как сейчас… Ровно девять лет назад.

– Ада, закругляйся. Все конечности обморозишь, – голос отца доносится с противоположной стороны. Вскрикнув, я оборачиваюсь на него, не веря, что снова вижу своего папочку.

От его вида дыхание перехватывает так, что я не в силах сделать глубокий вдох. Дышу урывками и маленькими глоточками.

– Пап! – хочу закричать и подбежать к нему, но не могу. Слова застревают в горле, не успевая вылететь наружу. А тело будто приросло к земле.

Папа проходит мимо, не замечая меня, и встаёт на границе между сушей и льдом. В руках держит термос с горячим чаем и тёплый шарф.

Громкий всхлип вырывается непроизвольно. Он такой молодой, красивый, пышущий здоровьем!

Папуля щурит глаза, разглядывая, как его маленькая дочка, не замечая никого вокруг, отрабатывает новый элемент, введённый в программу.

– Ада, – снова зовёт он, а у меня по коже ползут морозные мурашки.

– Пап, я, честное слово, не замёрзла! – радостно кричит девчонка на льду. Махнув рукой, она выкручивает пируэт, чтобы продемонстрировать мастерство.

Позёрка.

Правда, через секунду теряет равновесие, отчего вызывает смех у отца. Тёплый, искренний смех, который я не услышу.

– Моя умница, Лисёнок! – с любовью в глазах произносит папа по-русски. – Посиди со мной, передохни.

Маленькая Адалин, улыбаясь во все тридцать два зуба, вздыхает. Понимает, что спорить и перечить Константину Князеву бесполезно. С тяжёлой отдышкой она катится к берегу и, выйдя на снег, аккуратно садится рядом, на огромное бревно, лежащее для таких случаев.

– Пап, я никогда не брошу лёд. Слышишь? Ни-ког-да! – принимая из мужских рук горячий термос, щебечет наивная Адалин.

Прикрыв лицо ладонью, я трясу головой. Вот бы она не проживала тот кошмар, что её ждёт.

Вот бы…

Папа кладёт большую руку на её хрупкое плечо.

– Тебя никто и не заставляет. Ты можешь заниматься чем хочешь, а я всегда поддержу.

– Знаю. И за это я люблю тебя больше всего на свете! – отпив чаю, активно кивает девочка. – Только смерть сможет разлучить нас со льдом!

Из воспоминаний меня неожиданно вырывает что-то тёплое, ложащееся на плечи. Едва ли не вскрикнув, я поднимаю голову и вижу возвышающегося надо мной Джона. Вернув взгляд обратно в то место, где сидел папа и юная девочка, вижу лишь развалившееся бревно и гнетущую пустоту.

Хочется сказать Джону уйти, но я настолько опустошена, что молча отворачиваюсь к озеру. Там осталась девочка, чьи мечты ещё не были разрушены. Там остался папа.

И, наверное, там осталась я.