Глава 36. Виктория

Вопрос повисает в воздухе. Я чувствую, как мир вокруг меня начинает крошиться. Всё, что я знала, или думала, что знаю, внезапно становится зыбким, как болотная трясина. Я неосознанно хватаюсь за грудь, ощущая фантомную, а может и не совсем боль. Но вызвана ли она потрясением от того, что я услышала, или это окончательно умирала Аделлея, освобождая место для моей души? – Но… но если все так, отчего Валериан согласился жениться на ней? – мой голос звучит чужим, надломленным. – Валериан не страдает длительной обидчивостью, – отвечает Каэлан с ноткой, которую я не могу распознать. – Да и к тому же он прекрасно осознает все плюсы родства с принцессой Эльдоры. Как и осознает свой долг. Он никогда не планировал вступать в брак по любви. Его слова заставляют меня задуматься о сущности власти, о цене, которую платят те, кто рожден для трона. А затем слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать. – А вы? Каэлан смотрит на меня слишком долго. В его взгляде – целая вселенная невысказанных слов. Я понимаю, что мои щеки начинают гореть под его изучающим взглядом. – Я тоже осознаю свой долг, – наконец говорит он. – А каков мой долг? – я вскакиваю с кресла, чувствуя, как внутри разгорается пламя отчаяния и гнева. – Я не просила этой судьбы, но обязана стать женой Валериана, рожать ему детей, греть его постель и сносить все оскорбления, которые непременно последуют? Мои руки дрожат, а в груди разливается болезненная тяжесть. Каждое слово, сорвавшееся с губ, словно камень, который я собираюсь метнуть в собеседника. – Боюсь, что так… – тихо признается принц. И отчего-то мне кажется, что эти слова даются ему непросто. – Кто вы такая? – внезапно спрашивает он, и его голос пронизывает меня насквозь. – Какая разница?! – огрызаюсь я, ощущая, как горечь поднимается к горлу. – Вы все равно уже сделали меня той, кем я должна быть! – И все же… Каэлан делает ко мне шаг, но я не могу больше тут находиться. Воздух вокруг становится слишком густым, слишком тяжелым, он давит на меня со всех сторон. Я срываюсь с места, как загнанный зверь, и бегу в свою комнату так быстро, словно бегу от ненавистной судьбы. Ах, если бы это только было возможно! Я бы бежала, бежала, бежала, не останавливаясь… В голове стучит та самая фраза «боюсь, что так». Стучит, как похоронный набат. Мне дико больно от того, что все решено за меня и нет никого, никого, кто бы мог меня спасти от этого кошмара. Падаю на кровать, заливаясь слезами. Подушка глушит мои рыдания, но не может заглушить боль, которая разрывает меня изнутри. И я плачу, плачу, плачу, пока силы окончательно не покидают меня, и я не проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений. *** Следующий день встречает меня сыростью и хмурью. Хотя дождь прекратился, на улице по-прежнему серо, а в замке по-прежнему промозгло. Мой разум затуманен, а веки опухли от слез. Кажется, даже воздух пропитан моим отчаянием, словно оно стало частью этих древних стен. Слуги все также неразговорчивы и угрюмы, хотя, учитывая то, что я вчера узнала о себе, у них есть причина относиться к принцессе Эльдоры без теплоты. Половину дня я не выхожу из комнаты. Мне не хочется ни видеть кого-либо, ни есть. Мое тело будто забыло о своих потребностях, поглощенное тягостным осознанием бессилия перед лицом судьбы. Я прислушиваюсь к каждому звуку в коридоре, боясь и одновременно надеясь, что это Каэлан. Но шаги всегда принадлежат слугам. К вечеру голод все же берет свое, и я соглашаюсь немного перекусить. Мы с Беллой сидим в столовой, и я отчаянно пытаюсь не обращать внимания на ее бесконечные жалобы на все подряд. Каждое ее слово – как удар молотка по наковальне моего терпения. Девушка привыкла к великолепию дворца, шикарным сервизам, разнообразию блюд, и скромные труды местной кухарки явно ее не впечатляют. Каждой клеточкой своего тела она демонстрирует, как сильно не хочет тут находиться. И я в очередной раз дивлюсь, отчего именно ее выбрали мне в компаньонки. – В Кладене подавали десерты с засахаренными лепестками роз… – щебечет она, ковыряя вилкой в тарелке. – А здесь даже сахар, кажется, разбавляют… Я не слушаю. Мой взгляд устремлен в окно, за которым сгущаются сумерки. Они словно отражение моей души – темные, холодные, безрадостные. Как сказала Беллатрис, Каэлан не появлялся с самого утра, и мне приходится только гадать, с чем связаны причины его отсутствия. Хотя, это даже лучше, не хочу его видеть. Не сейчас. Не когда мои чувства – оголенный нерв, не когда каждое слово может стать последней каплей. И вот когда Белла в очередной раз сравнивает что-то с тем, что было в столице, я слышу, как в холле громко хлопает дверь. На пол бросаются вещи и быстрые шаги разрезают тишину замка. – Они уже здесь, – слышу я взволнованный голос принца, обращенный к дворецкому. Моё сердце замирает, а затем начинает биться так, словно хочет вырваться из груди. Кто здесь? Что происходит? Только сейчас я вспоминаю о том, что Каэлан говорил о какой-то опасности, которая нам угрожает. Почему я не спросила об этом подробнее? Почему была так поглощена своими страданиями, что забыла обо всем на свете, кроме своего горя? – Готовьте все, как я сказал, – добавляет он, поторапливая прислугу, а затем влетает к нам в комнату. Его вид взъерошен, одежда кое-где взмокла и испачкана, словно он все это время носился по местным лесам. На щеке – длинная царапина, которой вчера еще не было. Взгляд мужчины тут же устремляется на меня и время будто замедляется. Я ощущаю, как мое тело тут же наполняется леденящим ужасом. Не от его слов, но от выражения лица. От того, как он смотрит на меня. Беллатрис что-то говорит, но ее голос доносится, словно сквозь толщу воды. Весь мир сжимается до размеров этой комнаты, до расстояния между мной и Каэланом, до его глаз, в которых плещется страх. Чувство, которое я прежде считала вообще не свойственным этому человеку…