Глава 57. Виктория

Закрываю глаза и заношу нож… Холодный металл дрожит в моей руке, отражая свет единственной свечи. Я готова, действительно готова покончить с этим кошмаром раз и навсегда. Ничто не может быть больнее, чем та мука, что так давно терзает мое сердце – эта бесконечная боль утраты, предательства и безысходности. Смерть кажется избавлением, последним проявлением свободной воли в мире, где у меня отняли все. Еще мгновение – и все закончится. Больше не будет страха, не будет той липкой тошноты, что накатывает каждый раз, когда я думаю о завтрашнем дне. Но вдруг чья-то рука хватает меня за запястье, больно сдавливая его железной хваткой, отчего пальцы невольно разжимаются, и нож звонко падает на каменный пол. Звук разносится по комнате, и на краткую секунду в душе возгорается робкая надежда. Но тут я слышу знакомый голос прямо за спиной, чувствую горячее дыхание у самого уха – влажное и тяжелое, настоящее дыхание хищника. – Ты слишком упряма, Аделлея, – произносит Валериан с той леденящей душу едкостью, что всегда предвещает беду. – Но ничего, я это исправлю. Сердце грохается о пол, разбиваясь в дребезги, я медленно оборачиваюсь, словно приговоренная, идущая на эшафот, и сталкиваюсь взглядом с императором. В его золотистых глазах пляшут отблески пламени, превращая их в глаза демона. Губы изгибает усмешка – торжествующая, полная обещаний, от которых хочется закричать. – Думаешь, я позволю тебе так просто отделаться от меня? – усмехается император, и в его голосе звучит что-то нечеловеческое. Он резко встряхивает меня за плечи, а затем хватает за подбородок пальцами, что оставляют на коже отметины. – Нет, моя милая, ты не умрешь. Смерть – это побег, а я не позволю тебе бежать. Ты станешь моей женой, официально. И будешь ложиться под меня каждую ночь – каждую проклятую ночь – стонать подо мной, лишь под утро вспоминая, что я сделал с твоим обожаемым Каэланом. В этот момент он пугает меня так сильно, как еще никогда не пугал. Я буквально цепенею от ужаса, будто бы он выкачал из меня все силы, всю волю к сопротивлению. Ноги подгибаются, дыхание сбивается, а в горле застревает крик. Это больше не человек – человек не мог бы сказать нечто подобное, не мог бы так спокойно планировать чужие страдания. Валериан резко наклоняется, впиваясь в меня губами. Это далеко не поцелуй – это клеймо, печать владения. Жадное прикосновение обжигает кожу, а язык вторгается в мой рот против воли, противоестественно и отвратительно. Я пытаюсь вырваться, но он держит крепко, наслаждаясь моим неловким сопротивлением. Напоследок он кусает меня до крови, оставляя метку – как обещание того, что он будет властвовать надо мной как хочет, не принимая во внимание ни моих желаний, ни страхов. Вкус железа заполняет рот, а по подбородку стекает тонкая струйка. Валериан отстраняется и с удовлетворением разглядывает свою работу. – Завтра, моя дорогая, – хищно улыбается он, и эта улыбка обещает муки куда хуже смерти. – А пока посидишь без еды, а то мало ли решишь утопиться в тарелке супа. Затем он выходит, на ходу требуя, чтобы прислуга и стража проверили все мои вещи, перерыли каждый уголок, исключили любую возможность повторения подобных событий. Голос его разносится по коридору, отдаваясь эхом от каменных стен. А еще он требует к себе ту самую девушку, что прежде приносила мне еду. И я уверена, что ее не ожидает ровным счетом ничего хорошего… В комнату врываются стражники, они переворачивают все вверх дном, выдергивают простыни, прощупывают матрас, обшаривают каждую щель в стене. Забирают подсвечники, любые острые предметы, даже бутылочки с духами. Превращают мою тюрьму в голую клетку, где невозможно причинить себе вред. Когда обыск с пристрастием наконец заканчивается, я буквально падаю на пол от бессилия. Холодные камни обжигают колени сквозь тонкую ткань платья. Мне хочется разреветься, выплеснуть из себя хоть частичку той боли, что творится в душе, разорвать горло криком, но слезы давно застыли в глазах – их просто больше не осталось. Сижу на полу, обхватив колени руками, и качаюсь взад-вперед, как безумная. Завтра Каэлан умрет. Завтра Валериан убьет его, а потом придет за мной, и начнется настоящий ад. Я буду принадлежать убийце своего возлюбленного, нести его детей, изображать покорную жену… – Не волнуйся, любимая, – вдруг доносится до меня тихий шепот, едва слышный в ночной тишине. Первое мгновение я не реагирую – мне кажется, что я просто окончательно сошла с ума, и моя истерзанная фантазия рисует мне образ, которого тут просто не может быть. Но голос звучит снова, реальный, живой, такой знакомый, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Я поднимаю голову и вижу его – Каэлана, стоящего у распахнутого настежь окна. Лунный свет очерчивает его силуэт серебром, превращая в видение. Видимо, я была так поглощена горем, что даже не услышала звука этого проникновения, не почувствовала порыва ночного ветра. – Ты в порядке? – он подходит ко мне, опускается на колени рядом и нежно касается моей израненной губы. Прикосновение его пальцев жжет, но это совсем другой огонь – не тот, что несет разрушение, а тот, что исцеляет. Я киваю, хотя оба мы прекрасно понимаем, что «в порядке» – это не то словосочетание, которым можно описать чье-либо состояние в эту проклятую минуту. Мы балансируем на краю пропасти, и завтра кто-то из нас упадет в нее. – Ты пришел со мной попрощаться? – тихо шепчу я. – Нет, – едва заметно улыбается он, и эта улыбка разбивает мое сердце на тысячу осколков. В ней столько нежности, столько любви, что я готова снова поверить в невозможное. – Я пришел просто потому, что не мог не прийти. Не мог оставить тебя одну в эту ночь. Он берет мои руки в свои, согревает их своим теплом. Его ладони такие сильные, надежные – как же я скучала по этим рукам, по их прикосновениям… – Я приду за тобой куда угодно, любимая, – продолжает он, и в его голосе звучит такая уверенность, что я начинаю отогреваться. – Через расстояние и время, через миры и даже через саму смерть. Он никогда не сможет разлучить нас по-настоящему, у него просто не хватит на это сил. Ты должна знать это. Вот поэтому я и пришел. Киваю, внезапно ощущая, что верю ему всем сердцем. Страх действительно уползает куда-то глубоко-глубоко, прячется в темные уголки души. А затем наши губы встречаются, и весь мир сжимается до размеров этого поцелуя. Сначала осторожно, бережно – он чувствует, какая я хрупкая сейчас, готовая рассыпаться от неосторожного движения. Потом страстнее, отчаяннее, словно мы пытаемся за эти краткие мгновения прожить всю жизнь, которой нас лишают. Наши тела сливаются воедино на холодном каменном полу, среди обрывков разрушенных надежд. И в этом безумном, обреченном объятии есть что-то прекрасное – будто последняя вспышка света перед непроглядной тьмой.