Глава восьмая · Летать не велено!

Поутру вскочила я спозаранку, не на месте сердечко было. Срамно с мужиком в одной комнате-то спать. Так крадучись и ушла к себе, чтоб магистра, на скамейке скукожившегося, не тревожить. В умывальню наведаться не решилась, больно страшно от памяти вчерашней было. А тут и припомнила про поход в город, да выискала сарафан новый, рубаху к нему достала белую. Нарядилась по чести, косу заплела широкую, да подколола её ободом. Тапки мамой плетёные достала, мудрёные, косицами по кругу, да пальцы голые. И письмецо к родичам-то с собой прихватила, а ну как сладится увидаться. Да тут и припомнила просьбу сердешную матушкину — письма писать каждую неделю. Засела за бумагу и перо, так и не приметила, как магистр явился.

— Весения, — кликнул он меня.

Я от письма-то оторвалась, глянула на него, да и говорю:

— Вы погодите, одно только осталось, матушку успокоить.

И дописала последние строки. Ничего про дела тёмные, в школе ведьминой творящиеся, не поведала. Расписала, как мне здесь хорошо, да славно. Приветы всем родичам передать велела, да обещала с родителями матушкиными свидеться, как случай представится.

— Вот и всё. Готово письмецо, — оторвалась от бумаги я.

— Впредь постарайся без предупреждения никуда не уходить, — грозно так маг произнёс.

— Как прикажете, — понурилась я.

— Я не приказываю, а о твоей безопасности забочусь, — покачал он головой. — Пошли завтракать, пока ведьмочки в столовую не набежали.

Я к узлам кинулась, отыскала мешочек с монетами, да и принялась его к поясу вязать.

— А это зачем? — маг удивился.

— Так у меня все наряды не по-вашему. Батюшка и дал монет, чтобы, значит, купить, что надобно, — пояснила я.

— Оставь. Всё, что нужно, я сам тебе возьму, — велел магистр Дарлат.

— Да как же? У меня вот и монеты имеются, — растерялась я.

— У нас не будет времени ходить по торговым рядам, а в салонах расчёт другой, — поведал мне маг.

Я и бросила мешочек обратно, хоть и не уразумела, о чём речь, да смекнула — не к месту мои монетки будут.

В столовую мы наведались быстро, да и не ели считай, видно не только мне думы охоту отбили. А как вышли, так и пошли сразу из школы. А там уже и карета ожидала, так в неё меня маг и спровадил. А сам задержался чего-то. Я глянула в оконце и увидала — с матушкой Евдорой он толкует о чём-то. Дверку приоткрыла, подслушать чтоб, а ничего и не услыхала. Высунулась, вот они стоят, рукой дотянуться, говорят, а не слыхать ни словечка. Никак маг чего сотворил, чтобы не подслушали их. Так и распрощались магистр с матушкой. Она мне только рукой помахала, да улыбнулась. Маг в карету вскочил, меня потеснив, постучал по стеночке, и покатились мы. А я только успевай в оконце глазеть.

Ох и хороша столица наша, Златар, ох и пригожа. Так и гуляла бы по улицам чистым да ухоженным. Кругом всё камнем выложено, ни пыли тебе, ни грязи по дождю. Да кто же меня отпустит! Так и прикатили к дому большому каменному, а над крыльцом у него красуется надпись «Магистрат».

Вылезли мы из кареты, да и пошли не к крыльцу тому, а вкруг. Обошли, а там крылечко неприметное, да дверь дубовая, пластами железа покрытая. Магистр Дарлат к той двери подступил, руку положил на железку, шепнул чего, она и отворилась.

— За мной, и не отставай, — велел маг.

Я и пошла, куда деваться.

А как вошли, там комнатка совсем малюсенькая, не повернуться, и ещё одна дверка, только теперь совсем мудрёная какая-то. Вроде и обычная, а как глянешь на неё, так и плывёт вся, будто живая шевелится. Дарлат встал к ней, руки положил и притих совсем. Тут его руки и канули в дверку-то! Чисто сквозь воду прошли! Постоял он так, руки вынул, а дверка и растаяла, будто и не было её. Хватанул магистр меня за ладошку холодную от увиденного, да поволок за собой. А как прошли, так я и замерла. Стоим будто и не в доме, а в поле чистом, так места кругом много, и не углядеть докуда поле тянется. Да только кругом лежат на полках книги, и неисчислимое их множество. Я голову задрала, глянула вверх, да и не увидала конец тем полкам. Всё вкруг и пошло. Чую, не то здесь что-то, будто и не здесь я, или вижу не то, что есть. Так и подняло меня. Сама заголосила, да без толку — подымает меня всё выше и выше. Уцепилась за книги-то, они и посыпались магу на голову, а меня и того пуще тянет к высоте.

— Ой, магистр Дарлат, — ору не своим голосом, — спущайте меня! Чего утворили-то!

А маг мне и отвечает:

— Отпусти стеллаж, Весения!

— Да как же? Сверзнусь небось, разможжусь вусмерть! — заверещала я, головой стервенело мотая.

— Здесь автономная система поиска. Каждый вошедший транспортируется к месту расположения необходимых ему данных, — совсем непонятно заговорил магистр.

И ко мне полетел! Как есть подлетел, за бока ухватил, прижал к себе, да и молвит:

— Успокойся, Веся. Я не думал, что ты так жаждешь узнать про Саама, иначе предупредил бы. А вот и нужные нам книги.

И с полки потянул чего-то. А как ухватил книги-то, так мы вниз и полетели. Я и заверещала не хуже порося. Ухватилась за мага чем придётся, только зубами и не уцепилась, криком зашлась, не до того было. Падаем же, как есть расшибёмся! Да не тут-то было, у самого полу и остановились, да спустило нас силой неведомой легонько. Ох и натерпелась я страху, на что мне те знания? Тут живой бы остаться!

А маг стоит, будто и не было ничего, меня по боку поглаживает промежду прочим, а сам на книги лупится.

— Тьфу на тебя! — в сердцах заорала я, от мага отлепляясь. — Да чтоб тебе те книги поперёк стали!

— Прости, Веся, — улыбается магистр. — Я правда не думал, что ты так переживаешь о нашем общем деле.

— Да больно мне надо! — взъерепенилась я. — Одно слово — маги непутёвые. От вас только и зло! Чай не ведьмы по души охотятся!

А маг замер на миг, да и прижал меня к полкам-то. Палец к губам приложил, а сам не дышит.

— Тихо, — шепчет на ухо. — Мы здесь не одни.

Я и притихла. Уткнулась в грудь его, замерла, будто нет меня. Страшно, да только тепло рядом, будто щитом его тело укрывает. Голову подняла, в глаза ему глянула и совсем дух выбило. Глядит на меня маг, как на ценность какую, а в глазах забота да страх. Не за себя страх, за меня, бедовую. А глаза его чёрные близко так, только их и видать.

Руками за бока ухватил, сам будто прислушивается к чему, а пальцами так и оглаживает. Я и зарозовела. Лицо жаром опалило, не знаю, куда себя деть. Мужик же, и какой статный да завидный, и жмётся ко мне, приличия не блюдёт. А тут ещё и припомнились речи его о том, что все меня теперь за зазнобу его держать будут. Я и совсем потерялась. А по бокам пером будто кто водит — и хорошо, мочи нет, да и стыда не оберёшься. И не разобрать уже, от сраму щёки огнём полыхают, али от рук его бесстыжих. Опустила голову, застыдившись совсем.

— Пусти, — шепчу в шею ему, сама и не знаю, что со мной творится-то.

А он только пуще жмётся, да руками уже и по спине ведёт. И зашептал на ухо-то, губами его чуть касаясь:

— Потерпи, Веся, не шуми.

Я руками в грудь его каменную упёрлась, да толку-то. И того хуже сотворила — лицом к лицу стали. Носами едва не утыкаемся. А тут он ещё и оправлять волосы мне принялся, прядки с лица убирает одной рукой, а второй так и прижимает меня к себе. Я и совсем испужалась, чего делать не ведаю, куда себя от сраму такого девать. И горячо ж так, жар от него такой идёт, дохнуть мочи нет.

— Ушли, — прошептал маг, а сам меня не пущает.

— Вот и ладно, — вторю ему едва-едва, а сама гляжу в глаза его, что ноченька безлунная чёрные, оторваться мочи нет.

А тут как грохнется книга какая-то, из тех, которые магистр к полке с краешку приладил. Мы и дрогнули разом. И отпустил он меня сразу, отпрянул, сам и не смотрит даже. Принялся книги те ворошить.

А мне хоть провались на месте — не ведала такого сраму ещё. Хоть и неведомо то магу, да теперь и глянуть на него мочи нет. Стыдом так и душит меня.

— Идём, я оформлю выдачу по пропуску, — невесело как-то магистр изрёк, а сам так и не глянул на меня.

Неужто понял чего? Вот позор-то! И сказывала мне матушка про волшебство то, что меж двумя твориться-то может, да не дала наущений, как с тем быть-то, коли приключится⁈

— Весения! — позвал магистр Дарлат, уже к дверке той непонятной подошедши.

Я и пошла за ним, глаза в пол, сама не своя. Так и не углядела за переживаниями, чего он там с книгами теми сотворил, да только вышли мы с пустыми руками. А как к карете возвернулись, так тут и книги те стопочкой на скамейке лежат.

— Ты хотела сделать какие-то покупки? — испросил у меня маг, будто и не было сраму меж нами.

— Ничего мне уже и не надобно, — замахала я руками.

Поскорей бы вернуться в школу, да от него подальше.

— Нет, так не пойдёт, — замотал головой магистр Дарлат. — Время у нас ещё есть, так что заедем в парочку салонов, тут недалеко.

И покатила карета, куда неведомо. А я сижу, в угол забилась, гляжу на руки свои, голову поднять мочи нет.

— Весения, — позвал по имени маг.

— Чего? — испросила недовольно, голову так и не подымая.

— Я тебя чем-то смутил? — принялся дозолять магистр.

— Езжайте уже, — буркнула я.

А он возьми да и за руку меня ухвати. Не удержалась, дрогнула вся. Погладил по ладошке пальцем, да и попросил:

— Посмотри на меня.

А я того пуще набычилась, голову ниже опустила.

— Весения, не будь ребёнком! — дёрнул он меня за руку.

Тут я и вскинулась. Глянула на него зверем, пальцы вырвала из его ладони, да и упёрла руки в боки.

— Как же всё сложно, — посетовал магистр, головой скорбно покачавши.

— Да неужто⁈ — всплеснула я руками.

— Возможно, я чем-то смутил тебя, но это ещё не повод для столь бурных эмоций, — улыбнулся маг. — Ты весьма привлекательная девушка, моя реакция на нашу близость была вполне логична. И, если ты тоже что-то почувствовала, это вполне логично. И не стоит думать, что мы совершили что-то недозволительное.

— Тьфу на тебя! — в сердцах выдала я. — Да чтоб я⁈ Да не дождёшси!

— Ой не стоит делать такие заявления, Весения, — покачал головой маг, лукаво улыбаясь. — Это ещё больше провоцирует.

— Чего? — не уразумела я.

— Приехали, — хохотнул магистр Дарлат.

И выскочил из кареты, да и руку мне тянет. А не возьму! Видать же по всему — играется со мной маг. А про такое мне матушка сказывала. Напустит туману, задурит голову, и опомниться не успеешь, как опозорит. Да только у нас с магистром всё нескладно выходит, и так позору уже не оберёшься. И ничего постыдного не сотворила, а стыда на двоих хватит.

Вылезла сама, голову задравши, огляделась, и обратно к карете, а маг возьми да и захлопни дверку прямо перед носом у меня. Стою посередь улицы большой да людной, и куда себя девать не ведаю. Кругом господа расхаживают, все-то при хороше, нарядные. А дома-то какие, чисто картинки! Куда ни глянь, то письмена золочёные, то оконца во всю стенку, а за ними чего только и нет. И я посередь всего этого в рубахе тканой, да сарафане красном, в тапках плетёных с ноги на ногу мнусь. Маг мне опомниться и не дал, за локоть ухватил, да повёл к одному такому оконцу, за которым каких только уборов и нет. Подвёл, показал на наряд, аккурат посередь других, да и спрашивает:

— Хочешь себе такое платье?

А я как глянула, так и совсем осерчала. То у нас в слободе, коли по жару без рубахи в одном сарафане выйдешь, никто и не глянет, а тут сразу слова Перлы припомнились, про то, что не мужним девкам не пристало шею да грудь выставлять. А он мне такое платье сулит, окаянный!

— Мало вам моего позору, совсем со свету сжить задумали? — испросила, чуть в рёв не ударившись.

— Да что не так-то? — не понял меня маг.

— Сами же сказывали — не пристало послушницам себя выставлять. А теперь-то чего? Коли назвали пред всеми любовницей, так и наряды сразу срамные можно, и жаться ко мне срамно дозволено? — прошептала, голову совсем опустивши.

— Весения, — тяжко так вздохнул магистр. — Это обычное домашнее платье для девушек. Да, в школе существуют определённые нормы, и за её пределами, выходя в свет, незамужние девушки стараются одеваться скромно, но это не значит, что подобные наряды, — указал на оконце маг, — признак распущенности. Всему своё место. Для прогулки по городу такие платья не подходят, но в той же школе, во внеучебное время, послушницы вольны одеваться, как им заблагорассудится. У тебя же есть лёгкие свободные домашние платья. Так чем это хуже?

А и правда его — ничем. Только одёжку такую, нательную, должен батюшка брать, или муж, коли есть. Да и носить такое только в доме родном, где глаз чужих мужиковых нет. Я голову-то подняла, да и приметила дощечку над оконцем, а по ней буквами витыми выведено «Домашнее платье. Бельё». Исподним никак тут торгуют, а маг, срамник такой, меня сюда и приволок!

— Не пойду, — замотала головой и отступила дальше.

А магистр возьми и кинься ко мне, ухватил за сарафан, да как дёрнет к себе. Едва не сковырнулась, да прямо к нему в руки и угодила. А тут и услыхала, как около совсем копыта-то прогрохотали. Это же я на дорогу ступила, а он меня из-под копыт выдернул считай! Уткнулась лбом горячим в грудь магову и глаза до боли сомкнула. Страшно…

Да тут он и принялся сызнова по спине-то оглаживать руками. Отступила сразу, глянула на него сердито, а он стоит, улыбается, будто и не было ничего недозволенного.

— Пошли уже платья срамные брать. Да только мне чужого не надобно. Верну потом монеты, — проворчала, магистра стороной обступая.

А как вошли мы в лавку ту, так к нам сразу и подскочила тётка ряжёная, на мага глянула, губы краской мазанные в улыбке растянула и запела-запричитала. Мол, как они рады видеть нас в своём скромном заведении. Да только скромного там и было, что дверка резная. А дальше — куда глазом не поведи, всё срамота.

Маг тётку ту отвёл от меня и зашептал ей чего-то. Она ещё пуще разулыбалась, а сама на меня так глазом и косит. Покивала, да и возвернулась ко мне. Ухватила под локоть и поволокла куда-то. Я на магистра Дарлата оглянулась, а он мне ласково так:

— Иди, Веся, я здесь подожду. Тебе помогут.

А чего помогут-то, да зачем — и не обсказал.

А потом и не до того стало. Как принялась эта тётка мне наряды на все лады показывать, да исподним непотребным передо мной трясти, так я и растерялась совсем. А она ещё и толкает к дверке небольшой, да приговаривает:

— Вы примерьте, вот увидите — вам понравится.

— Это исподнее никак прямо здесь менять? — воспротивилась я.

— Конечно, — запела она горлицей. — Посмотрите, оцените. У нас и для демонстрации комнатка есть. Позвать вашего спутника?

— Чего⁈ — заголосила я.

— Ой, простите, если оскорбила. Наверное, это ваш родственник, — потупила взор тётка. Да только тут же и принялась насмехаться: — Можно и без демонстрации, потом оцените.

Я отступила от неё, да так глянула, что тётка эта и притихла.

— Поскромнее что-то желаете выбрать? — на отступ пошла она, уразумев, что не по делу тряпьём трясёт.

— Показывайте, что тут у вас, — задрала я нос.

И дело на лад пошло. Нашла я по себе и исподнее добротное, и платья домашние.

— А знаете, есть у меня для вас ещё кое-что. Вообще у нас другой товар, но вот прямо по вам будет, — будто тайну великую она на ухо мне и сказала.

— Это чего? — насупила я брови.

— Да больно обувь у вас не подходящая, — покачала головой тётка. — Понимаю, сложно отказываться от привычек, но мой вам совет — пользуйтесь моментом.

— Чего? — не уразумела я.

Тут тётка и не сдюжила. Руками всплеснула, да и говорит:

— Лови момент, дурёха! Маг за тебя платит, так и бери всё, что приглянётся.

— Так то ж я ему потом верну. Мне батюшка дал монет на обновки, — поведала я.

— Вот глупая, — покачала она головой. — Сколько тебе тех монет дали? Крохи! Маг с тобой наиграется, да и бросит. А у тебя хоть вещи останутся. Может и продашь что, если совсем туго станет. Ко мне заходи, я помогу выручить побольше за ношенное. А если что, и на работу пристрою.

— Так у тебя тут ношеное⁈ — упёрла я руки в бока.

— Да что ты! Здесь всё новое, для вот таких щедрых господ, как твой покровитель. Да только век их покровительства не долог, вот и помогаю таким, как ты, несчастным, — состроила она рожу скорбную.

А мне так тошно стало, мочи нет. И глянуть на торгашку эту противно.

— Ты нос-то не вороти, оно неизвестно, как обернуться может, — осерчала она. — На вот, примерь.

И давай мне в руки совать сапожки из кожи, блестящие. А следом и башмаки с железными кругляшами, бликающими, аки плошка чищенная. Не удержалась я, примерила. Всё впору пришлось. Да по ноге так легло, и сымать охоты нет.

— И сколько ты за всё это просишь? — испросила, на тряпьё да обувку показывая.

— Да всего-то и цена по твоим запросам — три золотых и пять серебрушек, — рассмеялась она. — Другая бы на твоём месте на все два десятка золотом выбрала.

— Не возьму, — мотнула я головой.

Мне батюшка на всё и дал-то не больше полсотни серебрушек, а это ползолотого и будет. Да мы за три золотых всей семьёй в Приточном на год обновами обзаводимся! Это ж сколько материи взять можно, да понашить всего. А что не нашьёшь, то тканым пойдёт. А тут и взяла-то ничего, да такой спрос.

Тётка та только головой мотнула, сгребла все приглянувшиеся мне тряпки, обувку прихватила, да и пошла к магистру. А я за ней. Да не поспела, как прибежала, так и застала мага, монеты отсчитывающего. Это где ж я столько серебрушек возьму, чтобы с магистром Дарлатом рассчёт-то вести? Ой, продалась я, дурёха, за тряпки в кабалу! Чего теперь будет-то⁈

— Доставьте всё в школу Ведьмовства, мне лично, — велел маг торгашке.

Тут она и побелела вся, да на меня так глянула, будто я её сейчас прямо здесь и приберу. А я смекнула, что ведьму она во мне уразумела, да и улыбнулась широко.

Тётка и того пуще затряслась, монеты магистру обратно тянет, а у самой руки ходуном.

— Не глупите, — маг головой качнул. — За покупки плачу я, а не она.

— А чего это? Я и сама могу, — подбоченилась я.

Тут монеты из рук торгашки и посыпались.

— Весения, — покачал головой да вздохнул магистр Дарлат. — И не совестно тебе?

— А с чего это? — насупила я брови. — Чай не зазорно ведьмой-то быть. Сами же сказывали, что сила мы могучая, да к делу не приставленная толком. Вот я и пристрою свою силушку-то к делу.

— В карету! — велел маг грозно.

Тут я и смекнула, что зазря раздухарилась. Совсем торгашку запугала, вон уже и побелела она вся. Устыдилась я, голову понурила, да и вышла из лавки той, только и приметила, как торгашка руками трясущимися монеты с пола берёт, да с опаскою, будто ожгут они её. Магистр за мной пошёл. А как в карету-то забрались, так и принялся выспрашивать:

— И многое ты из моего разговора с советником княжеским слышала?

— А всё, как есть, и слыхала, — как на духу признала я. — И Златанию на погибель оставить не позволю!

— А что ты можешь с её судьбой сделать? — дёрнул плечами маг. — Думаешь, мне по душе, что девчонку сделали громоотводом для родового проклятия? Да только не нам судить — что с ней будет. Она была рождена для этого. Если ты не знаешь родословную княжеской семьи, так я тебе расскажу. У князя двое детей от первого брака: сын, тридцати одного года, и дочь, двадцати трёх. Сыну предстоит принять правление после смерти отца, а дочь стала разменной монетой в политической игре. И на кону в той игре мирное соглашение с далийцами, на чьей стороне численный перевес. Они до сих пор не подмяли Семиречное княжество только потому, что у нас были значительны магические ресурсы. И главное слово тут — были. Магистр Матфий — предыдущий управляющий школы Ведьмовства, был сильнейшим магом княжества. Безусловно, в магистрате есть и более сильные в плане боевой магии личности, да только у них нет той власти над стихиями, которой обладал Матфий. И если весть о его смерти дойдёт до далийцев, то переговоры по заключению брака имеют все шансы быть сорванными. Сейчас далийцы готовы пойти на уступки и принять в качестве приданого княжны Дарины приграничные земли с рекой Тараньей. Но далийцы не пойдут на сговор, если княжна окажется недостойной. И что мы имеем? С одной стороны — наше превосходство потеряно, но враг об этом пока не знает, а с другой — Златания приняла на себя проклятие, которое, в случае её смерти, или каких либо других манипуляций по избавлению младшей княжны от уготованной ей участи, перекинется на Дарину. И тогда мирному договору точно не бывать. Златания же дитя от второго брака, заключённого только с одной целью — родить младшего наследника, который примет на себя проклятье. Мать младшей княжны — дочь опального окольного, продавшего её за милость князя. Никто из дворян на такой шаг не пошёл, даже по княжескому принуждению. Сила проклятья слишком страшна. Магистрат не одно десятилетие бьётся над ним, но результатов нет.

Разошёлся маг не на шутку, аж раскраснелся. А я только успевай слушала, да уразуметь старалась. Не всё и поняла, да только одно ясно — князь наш дурной человек. Детками своими кровными, что на базаре репой торгует. Одну в услужение врагу продать удумал, а другую и того пуще — народил только для дела чёрного. А Златка-то бедная девка, на роду ей написано клятой быть!

— А что за проклятье-то такое мудрёное, раз и маги с ним совладать не могут? — испросила, про всё супротивное в душе позабыв. Не до того сейчас, после с магом сладить способлюсь.

— Проклятье было наложено на княжеский род около пятисот лет назад. Предтеч нашего князя жестоко обманул магов, в те времена ещё не являющихся признанной силой княжества, а только служивших по найму. Он их и нанял, а потом рассчитываться не захотел. Маги разных направлений собрали ковен и прокляли весь княжеский род проклятьем последнего наследника. И теперь это проклятье передаётся от одного последнего в роду другому. Побочных детей оно не касается, потому что было наложено именно на правящий род. Подвергаются проклятью только потенциальные наследники князя. А последние, видимо, потому, что тот самый злополучный князь был последним в роду на момент наложения проклятья. И никаких записей о роде и структуре проклятья нет. А для того, чтобы его разрушить, нужно знать — какие именно магические потоки были вплетены в заклинание. Другими словами — мы не знаем, какого рода магия сотворила проклятье и, следовательно, не можем подобрать её сочетания для его нейтрализации.

И чего тут наговорил? Ума-разума не придам. Одно ясно — не можится магам с проклятьем тем совладать. И враг знатный войной грозит, а заступу Саам прибрал. А коли тот Саам с такой силушкой совладал, куда ж мне с ним-то тягаться? Одна только дорога, рядом с княжной клятой в погибель пойти. Но что-то мне во всём сказе маговом не по мысли пришлось. Чую, вот она, рядышком, дума заветная, а изловить её не можится.

— Ты хоть что-то поняла из того, что я сейчас рассказал? — устало как-то испросил магистр.

— Да уж уразумела, как смогла, — пожала я плечами.

— И то хорошо, — улыбнулся он.

— Да ничего хорошего, — насупилась я. — Златания как была клятой, так и дороги другой ей нет. Враг того и гляди войной пойдёт, а мне только и есть силы, что за Саамом прибирать.

Тут дух и перехватило. Запамятовала за мыслями, что имя постылое на язык брать запретно. В груди чернотой холод простёрся, руки-ноги будто не мои стали, да почуяла — тянет меня куда-то, мочи нет удержаться. И опомниться не успела, как к дверке бросилась. Коли б не магистр, так и расшиблась бы, на ходу полном из кареты выскочив. Да быстро он подоспел, следом скакнул, и уж не ведаю какими путями, но удержал меня, поймал на руки — не упала. Так и остались мы на дороге, а карета дальше покатилась. Да тут меня и скрутило сызнова. Вырвалась с рук Дарлатовых и припустила, сама не ведая — куда ноги несут. Так и добежала до забора тёмного, да высокого, а под ним лежит будто и не человек совсем. Сам грязный, в рвань какую-то облачён, а в глазах бело всё — слеп, не иначе. Да только шепчет слепец тот чего-то, будто рассказать что хочет. Да так и не услыхать, совсем силы его покинули. Я к нему и кинулась.

— Стой, — магистр меня окликнул.

Да только чую я — надо мне к тому подворотному, слово у него для меня заветное. Подступила к нему, а маг по пятам. Склонилась, чтобы, значит, слово услыхать. Тут он и кинулся. Ухватил меня за рубаху, сам подался ко мне, да и зашептал на ухо. Магистр на него вскинулся, да и замер.

— Переней, — молвит едва слышно. — Ты ли это?

А слепец знай мне нашёптывает. Да я понять и не могу, а в ту же пору будто знание какое в голову идёт. Что с памятью будто делается — вижу, чего не видывала, на ум приходит, чего не ведала.

— Довольно! — как громом прогрохотал магистр Дарлат, меня от того подворотного отрывая.

— Переней, ты был исключён из своего ковена. Твоя магия заблокирована. Ты не имеешь права на пользование силой, да и не должно у тебя её быть вообще-то — насупившись изрёк Дарлат. А потом призадумался, нахмурился ещё пуще, да как бросит в слепца того синим пламенем.

Он и зашёлся криком, а руки ко мне всё тянет.

— Да за что же⁈ — возопила я, сама рвусь, да маг не пущает.

Подворотный и отшептался. Затих, будто преставился. Да чую — жив ещё.

Боднула магистра ногой в коленку, вырвалась и к слепцу. Ухватил он меня за руку, да только одно на последнем вздохе и шепнул:

— Прибери меня, чтоб ему не достался.

И испустил дух тут же. А у меня тут и пустота в груди заполонилась жаром нестерпимым. Так и не стало подворотного, развеялся туманом серым. Прибрала я его, душу его в себя поглотила.

Упала я на землю суровую, коленки все в кровь о камни разбила, а сил подняться и нету. Опять смерть со мной, сызнова жизнью чужой во мне темнота заполнилась. Да что же я за ведьма такая, чужой смертью насыщение мне только и есть. Одно слово — вестник смерти. Слёзы горькие из глаз и полились. И не понять, по себе плачу, аль по подворотному загубленному.

Магистр потянул, поднял, к себе прислонил, обнял крепко, да и повёл чуть живую вдоль стены. Не сразу я и уразумела, что то стенка школы нашей ведьминской. А как вошли в сад-то через калитку неприметную, так и признала. Тут и усыпальницы бок рядом показался, и голубки те скорбные так и держат стражу на деревьях. Оно и понятно: голубка на смерть нарождается, да с душой и уходит. А коли души в полоне бьются, так и голубкам отсюда ходу нет. Неправильно это, супротив природы законам. На то, верно, и я народилась, чтоб тех голубок не плодить. И души те пленённые мною убраны должны быть, да нет мне к ним пути. Так и держит дух постылый, и души, и голубок, и меня держит.

Вырвалась из рук маговых, развернулась, да и говорю:

— Довольно по книгам, да лавкам ходить, дело само не спорится. А души сгинут, и нам за ними дорога. Давай думать, как совладать с духом дюжим.

— Вот сейчас до школы доберёмся, и будем думать, — обещает мне магистр, а сам так и ведёт дальше, так и манит, а сам всё по плечам гладит, успокаивает.

А мне бы воспротивиться, да и самой у той усыпальницы тяжко. Так и пришли в школу, я слезами умытая, да маг меня за плечи держамши. Проводил он меня до комнатки моей, запамятовал видно задумавшись, как в свои-то комнаты перевести хотел, к кровати самой подвёл, да и уложил. А сам вышел. Да только не одна я осталась, домовые бабёнки тут как тут, в ногах расселись и молчат. Глядят на меня глазёнками-бусинками.

А мне, хоть и тошно, да разлёживаться охоты нет. День белый на дворе. Встала, домовые так и встрепенулись, но я на них и не глянула. Нет теперь им веры. В умывальню сходила, лицо студёной водой умыла, слёзы сгоняя, глянула на себя в зеркало, головой покачала от виду такого скорбного, да и пошла. Вышла из комнатки и матушку Евдору искать направилась. Она, помнится, меня сегодня заговорам да знакам обучить намеревалась. Заодно может и про речи непонятные, слепцом поведанные, чего расспрошу.

А как в зал пришла главный, так и обратно хоть вертайся. Народу в том зале, ступить некуда. Да всё чужие какие-то, пришлые. А тут и послушницы повалили, к пришлым тем бросаются, кто обниматься, а кто так, за радость и просто свидеться. Гомон стоит, хоть уши заслоняй. Девки все раскраснелись, подношения принимают. Кому узелок, а кому и корзину целую.

— Понаехали, понапёрли сызнова. Выгребай опосля за имя крохи да огрызки, — заворчал кто-то у ног моих.

Я глянула вниз — стоит рядышком домовой, смешной такой, сам и без того из малого народца, так и помельче других будет. Шапочка мятая, да с дырой худо заштопанной, набекрень, на носу бородавка знатная, а усишки и бородка ощипанные будто, совсем реденькие.

Глянул он на меня в ответку, голову задравши, да и говорит:

— А ты чего глази лупишь? Никак завидно-то? По тебе никто и не явилси. Да не тужи, девка, у тебя и так заступа добрая. Вон чего маг понабрал-то. Токмо што примали. Бабы ужо и разбирать принялися. Сказывают, срамного тебе маг набрал. Дура ты, девка, коли так сходу и продалася за тряпьё-то. Выше цену-то надо было брать.

— Ты говори, да не заговаривайся! — осерчала я. — Это когда я продалась-то?

— Да не шуми, девка. Оно знамо дело — маг поманил жистью-то красивой, столишной, а ты дремучая, вот и попалася.

— Ох и грязный язык у тебя, носатый! — всплеснула я руками. — Не знаешь–не ведаешь, а наговариваешь.

— Да мне чего? Чего вижу, того и говорю, — пожал он плечиками. — Маг-то на тебя и не надышится. Носится, что со златом уворованным. А ты всё за белое примаешь, и невдомёк тебе, что чёрное оно.

— Это чего чёрное-то? — насупилась я.

— Так знамо оно дело-то молодое. Ты девка справная, а ён мужик, без бабы ему никак. А за тобой и догляду-то батькиного нету. Знаем мы — свёз батька тебя сюды, избавилси. А магу и раздолье, ответ держать за тебя нужды нет. Вот и принялси играться, срамник.

Не совладала с собой, так и поддела мужичка несуразного ногой-то. Он крякнул, вперёд навернулся, да и уткнулся носом своим большим в пол. И поделом, не будет совать его, куда не велено. Заохал, запричитал домовой, да и пропал, будто не было.

А я заторопилась к лесенке-то. Уже на ступень первую ногу занесла, да тут сзади схватил кто-то за руку. Дрогнула, оглянулась — стоит передо мной Златания. Сама белая, что покойница, губы синие, а глаза как плошки — большие, да блестят слезами не пролитыми.

— Разговор к тебе есть, — тихонечко так проговорила она.

— Мне бы к матушке Евдоре, — отвечаю.

И жаль её, мочи нет, а доверия никакого.

— Матушка Евдора сейчас занята. Сегодня день посещений, родные об успехах послушниц справляются, — ответила княжна.

— Ну пошли тогда… — сдалась я.

— Куда? — глянула на меня Златания. — В нашу комнату нельзя, Татинка там отдыхает.

— А в мою пошли, — говорю, а сама тут же и думаю — ничего-то она мне не сотворит злого, домовые бабёнки ведь там.

— Пошли, — кивнула княжна.

И повела я её, через зал, по проходу, да к своей комнате. Дверь перед ней распахнула, да рукой махнула. А как вошла она, так и я за ней, а дверку не до конца прикрыла.

А в комнатке, как домовой тот и сказывал, бабёнки работают, тряпьё разбирают, да в сундуки раскладывают. И до моих узлов уже добрались. И откуда только сундуки-то взялись, ни одного не было, а тут три штуки в рядок под оконцем стоят.

— А ну кыш отсюда! — Златания на них гаркнула. — И чтобы без подслушания мне! Матушке Евдоре нажалуюсь.

А бабёнки домовые, хоть тряпьё и побросали, да уходить не спешат, на меня глядят.

— Идите, — говорю, — разговор у нас тайный.

Тут они и пропали, да всё на меня оглядываются. А как вышли Златания к дверке подошла, прикрыла плотно, развернулась ко мне, да и зашептала «Слово молвиться будет, да за двери-стены не пойдёт. Что скажется, то и заслонится. И не услышать никому те речи, кроме девы Весении. Для неё говорится. Слово я сказала, силой закрепила».

— Ты чего удумала? — спрашиваю, а сама на дверку поглядываю с опаской.

— Боишься? — засмеялась княжна. — Значит не совсем дура. Не зли меня и ничего я тебе не сделаю. А разозлишь — сама виновата будешь.

— Говори, чего хотела, — набычилась я.

Златания вздохнула тяжко, прошла по комнатке, в оконце глянула, по сундукам раскрытым глазом пошарила, да и пошла к кровати. Села на краешек и меня поманила.

Я подступила к кровати, поодаль пристроилась, а она возьми да и подвинься. Ухватила меня за руку, сжала пальцами своими холодными, и зашептала, а сама и не глядит, глаз отводит:

— Рассказала мне Татина, как ты её с того света вытащила. Уж расписала всё, что видела. А от проклятья ещё никто живым не ушёл. Признавайся — это отец тебя подослал, за мной убирать? Дед уже давно плох был, да только пять дней назад проклятье его полностью поглотило, как раз ты и появилась в школе. А я всё удивлялась, с чего это тебя приняли сразу, да ко мне подселили.

— Да я про проклятье твоё только вчера и узнала, — вскричала я, руку свою от неё потянувши. — Коли знала, так и не дозоляла бы.

— Врёшь, — насупилась княжна, да руку мою с неохотой отпустила. — Как же ты тогда Татинку спасла?

— Не одной тебе доля тяжкая на роду написана. У меня своя ноша, — покачала я головой.

— Проклятье? — сощурилась княжна.

— Типун тебе на язык! — вскочила я. — И без того не совладать с силами этими окаянными, только проклятья мне и не хватало! Само оно получилось, а как мне и не ведомо. Не чую я силу свою, и управы на неё у меня нет.

— Так вот почему Дарлат с тобой так нянчится. Действительно, не позарился бы он на такую простушку. А тут и переселил к себе поближе, и возится с тобой постоянно. Важная сила в тебе заключена, значит. И какая же ты ведьма? Неужто тёмная? Или нейтральная? Или совмещённая? — выпучила она глаза, да последнее шёпотом проговорила, будто запретного чего высказала.

— Не уразумею я, по мне что тёмная, что светлая, что ещё какая — не ведаю чем они разнятся, — ответила, подальше от княжны отступив.

А ну как проклятье в ней опять взыграет, так и приберёт она меня ненароком. И никто крика моего смертного не услышит, зашептала же Златания комнату.

— Да и неважно, какая у тебя сила. Главное, что она мне нужна. Сама ты из этих хором к нам вернуться не захочешь, так что я с Дарлатом поговорю. Уж в такой малости он мне не откажет. Будешь всегда рядом, чтобы, при необходимости не дать мне убить кого-нибудь. Не хочу грех на себе носить.

Высказала, встала, нос задрала и поплыла к дверке, всем своим величием показывая, что не пристало простой девке княжне перечить. Так и ушла Златания, а я села на кровать, да призадумалась — а чего ещё от младшей дочки княжеской мне перепадёт? Магистр-то в обиду не даст, больно сила моя ему нужная. Да только Златания и до батюшки своего допроситься может, чтобы он, значит, магу приказал. А ну как тогда и про меня разузнать-разведать князь пожелает? А мне больно в услужение вечное к нему идти охоты нет. В школе моё место, нужная я здесь, покуда Саам тут верховодит, да души губит. За себя уже и страх потеряла, одно только заботит — не дать духу чёрному в погибель всех здесь увести.