Глава девятая · Учебные полеты

Стук у двери от дум тяжких отвлёк, а как глянула, так и вспомнила — к матушке Евдоре ж собиралась. А она и сама уже пришла.

Подошла ко мне, рядышком села, по рукам, на коленках сложенным, похлопала, в глаза заглянула, да и спрашивает:

— Ну как ты, деточка? Совсем тебя магистр Дарлат не жалеет?

— Да жива пока, а остальное сладится, — улыбнулась я.

— Вот и хорошо, — кивнула старушка. — Ну что, учиться будем?

— А давайте! — подхватилась я. — Я готовая, уже и сама до вас идти намеревалась.

— Ты не егози, не прыгай, — засмеялась матушка. — Присядь лучше, успокойся. Сила ведьминская она природная, сама по себе живёт, да как природа, ласку и покой любит. Как успокоишься, так глядишь — и дело на лад пойдёт. А там и почувствуешь, не всё же ведьма прятаться будет. Вообще редко такое бывает, обычно ведьма внимание любит, сама так и норовит себя показать. А твоя вот стеснительная оказалась, скрывается. Должно быть, доля твоя нелёгкая спугнула её.

— Чудно вы говорите, матушка Евдора. Будто и не про силу мою ведьминскую, а про другого кого, — склонила я голову набок.

— Так оно и есть другая личность, — улыбнулась матушка. — Пока сама этого не почувствуешь, не поймёшь. Да только как ведьму в себе найдёшь, да силу осознаешь и подчинишь, так и изменишься безвозвратно. И нрав другой будет, и на мир иначе смотреть станешь, а порой и внешность меняется. Да не пугайся ты, не сильно — оттенок волос или глаз может изменится немного, редко черты лица чуть иными становятся.

А надо ли мне ту ведьму чуять да признавать? И без того одни беды на голову, как с лукошка, сыплются.

— Вижу, напугала я тебя рассказами преждевременными, — вздохнула матушка. — Ты забудь покуда про это, сперва давай хоть чему-то научиться попробуем. А потом уже и про большее думать будем.

— Давайте, — уже и без радости согласилась я.

И не надо мне того уже, да и назад дороги нету. Коли назвалась ведьмой, да в школу ведьминскую явилась, так и обучаться надобно.

— Речевые схемы тебе рано ещё изучать. Займёмся пока графическими, — заумно матушка говорить принялась. Доставай бумагу и перо, покажу тебе несколько самых простых знаков, да будем пробовать силой их наполнять.

Я к сундукам кинулась, да и растерялась. Не сама же укладывала, где чего найти и не ведаю теперь. Принялась рыться в добре своём, домовыми бабёнками разложенном, нету бумажек. К маговым товарам подступила, пошарила — нет.

— Ну что ты там копаешься? — матушка меня окликнула. — Я и сама уже всё нашла.

Глянула я, а матушка стоит у стола, что в уголочку притулился, да склянку с краской открывает. А мне и невдомёк на столе том глянуть, в узле ж всё было, а бабёнки домовые с узлами у сундуков вертелись.

Матушка на стул села, бумагу перед собой положила, разгладила, перо в краску макнула, да на меня глянула.

— Чего, — говорит, — стоишь? В ногах правды нет.

— Так куда ж я? — развела руками.

— И правда, стул-то один, — поцокала языком Евдора, да как шикнет: — Ерёма, непорядок у тебя.

Тут домовой прямо на столе, аккурат у склянки с краской и очутился. Ножонкой шаркнул, да и сковырнул склянку-то. Краска по столу, залило всё чернотой. Домовой напыжился, поклонился, да и говорит:

— Звиняй, кормилица.

Ручонкой махнул, краски той и не стало. Только бумажка и осталась грязная. Мужичонка глянул на неё, дунул — и бумажки как не бывало.

— Чего звали-то, Евдорушка? — насупил брови густые домовой.

— Непорядок у тебя, говорю, — улыбнулась матушка. — Почто стул только один в комнате?

— Так как же непорядок-то? — всплеснул он ручонками. — На одну душу и сидушка одна. Всё по разуму.

— Давай второй стул, скупердяй! — прикрикнула матушка Евдора.

— Так бы сразу и сказала, — надулся мужичок.

— Ты поговори мне ещё, — погрозила Евдора ему пальцем.

— Всё будет, — крикнул домовой и пропал.

А на его месте новая склянка с краской только и осталась. И стул появился откуда ни возьмись. Так и пихнул меня под коленки, что я с маху на него брякнулась.

— Ох, проказники. Сил моих на них нет, — вздохнула матушка. — Как Матфия не стало, так совсем от рук отбились.

— То-то я гляжу, языками пустое да поганое мелят, — тихонечко так говорю.

— Это чего они тебе наговорили? — матушка посмурнела.

— Да говорю ж, пустое всё, — махнула я рукой. — Вы давайте, знаки ведьминские показывайте.

— И то правда, — улыбнулась Евдора. — А на этих пустобрёхов ты не смотри. Я их приструню.

И принялась наставница на листе белом выводить мудрёный узор — будто лебяжья шея да в змеиный хвост скрученный уходит.

— Это, — говорит, — самый главный знак. Силу чистую означает. С ним ты пока, скорее всего, ничего сделать не сможешь. Но я его здесь оставлю. Перечерчивай, руку набивай. Потом в работе пригодится.

Отодвинула листок, да следующий взяла. И начертала на нём круг, а в круге том крест.

— А это один из самых простых символов. Ты его, наверное, уже видела.

— Да как же! В каждом дому над воротами обережный круг-то висит, — улыбнулась я. — Да только то не ведьмины знаки, а народные. Малец и тот ведает — крест в ободе дом стережёт от напасти.

— Ты права, — кивнула матушка Евдора, — это обережный знак. Но только если его силой не наполнить, толку от него не будет. А люди несведущие думают, что в самом символе дело. Без силы это украшение, да и только.

Я выпучилась на матушку, чего и говорить-то не ведаю. Это ж как выходит? Вся слобода знаком бережётся, а на него надёжи-то и нет! Как с Евдорой распрощаюсь, так сразу письмо не отправленное и дополню. Распишу как есть, пущай знают.

А матушка поглядывает на меня да посмеивается.

— Ну что, — говорит, — будем пробовать знак силой наполнять?

— Да кабы я знала, как к нему подступиться-то, — скисла я.

Тут матушка перо мне передала, бумагу чистую пододвинула, да и говорит:

— Черти знак, да не просто черти, а заботу в него свою вкладывай. Думай о том, что от напастей любых защитить хочешь. Лаской и любовью к родным напитай, а потом, коли получится, с письмецом и отправишь.

Ухватила я перо, в краску окунула, да принялась круг чертить, а у самой только и думы, что про дом родной. Чтоб никакая хворь на двор не пришла, да зверьё лютое по зиме скотину не погрызло в ночи. Да чтоб ладилось всё у матушки с батюшкой. Дочертила круг, глянула — а то и не круг вышел, срам один. Косой, да кривобокий, что кура лапой в пыли навозила.

Евдора бумажку у меня отняла, другую подала. А сама молчит да глядит, не оторвётся. Тут я и расстаралась, ровнёхонько круг вывела, а там и крест лёг, как полагается. Да только думы и были про одно — чтоб знак вышел.

Вздохнула матушка, перо у меня отняла, лист мой взяла, да и начертала рядышком знак кривой, срамнее моего первого. Только знак этот огнём будто полыхнул, да и выровнялся. И такое тепло от него, такая забота пошла, у меня дыхание и вышло вон.

— Ты не смотри на красоту картинки, ты душевную красу вкладывай, остальное приложится, — проговорила Евдора, и ещё лист мне дала.

Попортила я листов тех с десяток, да толку нет. Не выходит у меня силой их наполнить. Извелась вся, в краске вся извозилась, а нет проку.

— Веся, успокойся, — ухватила меня за руку матушка. — Ты слишком напряжена. Слишком стараешься. А сила она от души идти должна, не от усердия. У тебя вон уже и знак как ловко выходит, руку набила, да пустой он. И всё потому, что ты не веришь в силу свою, принуждаешь её.

— Да и нет во мне той силы, поди, — набычилась я. — Только во мне и есть, что скорбная весть. Вестником и быть, другого толку нету.

— Ты не руби с плеча. Успокойся. Силу я в тебе чувствую, ведьма ты, и неслабая ведьма. А что сила в руку не идёт, так это всё временно. Потерпи, не неволь себя. Время придёт, ведьма сама откликнется, — принялась увещевать Евдора. — А пока руку набивай. Я тебе ещё несколько знаков дам. Тренируйся пока их просто чертить. Такое от меня тебе задание. Завтра проверю. А там и с силой сладится. Договорились?

Я только головой качнула. А слов-то и не осталось, того и гляди разревусь. Непутёвая я, ничего-то у меня не выходит.

Начертала мне матушка Евдора ещё три знака: полумесяц с чертой, наискось его пересекающей, две прямые черты, а по ним волнами, чисто плетень, и что яйцо куриное обод, а в нём три точки.

— Вот, — говорит, — как научишься быстро и не задумываясь эти знаки чертить, так и разъясню тебе, что они означают. Да смотри, без меня силой их напитать не пытайся. Всё равно не знаешь, какой посыл вкладывать.

— Уж я расстараюсь, — заверила я матушку.

Да только она моим заверениям не вняла, прежде чем уйти ещё два раза напомнила, чтоб я силу в знаки вложить не смела без её догляду.

— Да сходи, поешь, — молвила наставница напоследок, и комнатку мою оставила.

А я в оконце глянула, солнышко уже и за полдень давно пошло, да только нет у меня охоты в столовую ту идти, на глаза послушницам злоязыким казаться. Не до того мне, в обучение пришла, обучаться и буду. Но сперва письмо родным взялась дополнить, расписала им по чести, чтоб не блазнились на знаки пустые. И дала зарок, как обучусь чему надобно, так и нашлю им знаков дельных, не пустых.

А как с письмом закончила, так и за знаки взялась. Уж и сколько я извела тех листов, да только они и не убавились. Никак домовые по наущению Евдоры подсобили. А грязные, да неладно исчерканные бумажки сами собой и пропадали куда-то.

Уж не ведаю, сколько я чертила, да только чую, глазам тревожно стало. В оконце глянула, а там и солнышко уже закатывается. Ну всё, так обрешила, сейчас вот ещё главный да важный знак начертаю раза два, да и пойду столоваться. Время уже позднее, никого там и нет.

Взяла листок новый, глаза прикрыла, да принялась чертить знак тот мудрёный да витой, шеей лебяжьей с хвостом змеиным закручивающийся, чтоб, значит, как матушка Евдора завещала, без мысли и старания само выходило.

Рукой веду, а сама чую — жаром повеяло. Тут я глаза и разомкнула, на бумагу глянула, а чего дальше делать-то и не ведаю. А знак так и полыхает светом, чисто солнышко. И жар от него такой, руку обжигает. Я перо бросила, а оно и полыхнуло. Одни только уголья от него осыпались. А жар всё пуще разгорается, уже и стол дымом исходить принялся. Я от него, к дверке кинулась — не пускает. Обратно тянет к знаку тому горящему, будто на привязи. И жаром опаляет таким, что мочи нет. Закричала было, да тут и поняла — нет мне вреда от жара того. Мой то жар, моя сила ведьминская. Тут и потухло всё, ни огня, ни жара не стало. Да только мне и не до того уже — внутри ещё пуще всё загорелось. Думы путаются, перед глазами сполохи разноцветные, и будто смех чей-то слышу. Не сразу и уразумела — то я сама хохочу, удержу мне нет. И так мне хорошо стало, так довольно. Страхи все девались куда-то будто, а сила так и плещет, так и рвётся наружу. Ведьма я! Да какая ведьма! Всем ведьмам на зависть! В умывальню кинулась, пред зеркалом встала и налюбоваться на себя не могу. И всё тоже, да не то. Глаза ярче стали, будто огонь в них янтарный горит, волосы так и забликали, сами из косы высвободились, по плечам разметались, да длиннее стали. Кожа так и светится белизной, а губы, что кровь чистая, алеют. Хороша ведьма! За такой и в смерь пойти в радость. На то я и вестник смерти, чтоб мой приход все подмечали. Тут и наущения матери припомнились, да будто в кровь влились. Не по статусу мне, вестнику смерти, девкой безродной, да непутёвой представляться. Я себя гордо нести буду, всем на зависть и устрашение. Такой и показаться не зазорно.

Вернулась в комнату, к сундукам подошла, да выбрала платье покраше. Переоделась, по волосам гребнем прошлась, туфли надела, из обновок тоже, да и пошла в столовую. Коли кого повстречаю — взгляд не отведу. Нечего мне теперь стыдиться, я ведьма, я на своём месте. А кому это не по нраву, так и подвинуть могу.

По проходу пустому прошла, в зал вышла — никого. А как в столовую вошла, так и обрадовалась. Не одна я запоздала, мои соседки бывшие тут, и княжна с ними тоже.

К ним и пошла сразу. Да тут с полу кто-то зашептал:

— Ты чего творишь, девка непутёвая? Угомонись, кому говорю. Силушка тебя сейчас опьянила, а потом чего делать-то будешь?

Я вниз глянула — уцепился за ногу мою домовой давешний, несуразный тот носатый пустобрёх. Глядит зверем, а сам так и шепчет:

— Остановись, дурёха, за тебя же радею. А ну как княжну дозолиш, да перекинется она в клятую-то. Тебе ж оброк собирать да души считать.

— А с чего мне тебя слушать, грязноротый? — засмеялась я.

— Так другие и не скажут, Евдора всех застращала, чтоб тебя не тревожили, — пропыхтел мужичонка кривой. — Наказала нам не казаться тебе, а сама за тобой и не уследила. Дело к ночи, супостат того и глянь разыграется, а ты удумала в силу войти не ко времени. Оден токмо я и остался, чтоб тебя урезонить. Другие на ослушание не пошли.

— И чем же ты такой особенный, что Евдору ослушался? — вопросила, ногу отставив, на которой он повис.

— Так непутёвый я, считай как ты — несуразный да кривобокий уродился. Куда не кинь, всюду лишним буду, а без меня и никак, — паскудненько так загоготал он.

— Вот и тут ты лишний, — засмеялась я, да ногой и дёрнула, мужичонку непутёвого сбросила.

И пошла к послушницам, а они глядят на меня — будто и не узнают.

— Ну здравия вам, соседушки, — проговорила, а сама и села на стул свободный. — Как жизнь живёте, не тужите?

— Здравствуй, Весения, — одна только Татина мне и обрадовалась.

Перла и Фатия отвернулись, будто и нет меня, а Златания волком глянула, да и спрашивает:

— Совсем ты беспутная стала, Веська? Дарлат за тебя заступается, ты и разошлась?

— А причём здесь Дарлат? — улыбнулась я. — Мне ничья заступа не нужна, я и сама за себя постою.

Тут Фатия с Перлой на меня и посмотрели разом.

— В силу вступила? — испросила Перла.

— Точно вошла в силу, да без надзора, — покачала головой Фатия.

— Пойду я, матушку Евдору позову, — встала Перла.

— А это ещё за какой надобностью? — вскинулась я.

— Так перегоришь, если вовремя под контроль не взять, — всплеснула руками Фатия, а Перла и ушла, не поспела я её вернуть.

— Не перегореть мне, — дёрнула я плечами. — Покуда смерти будут идти, так и мне силу не потерять.

Сказала, да тут и охнула — Златания под столом по ноге меня так ударила, что искры из глаз.

Опомнилась, чую, не то сказываю и делаю, да только кровь бурлит, мочи молчать нету.

— Что, — говорю, — княжна, чай не угодила тебе словом каким, или делом? Не всё за тобой прибрала? Или мага к тебе не пущаю? Так он и сам от тебя хоронится, больно ты его напугала. А ко мне он сам идёт, потому как хороша я ведьма.

— Не старайся, Весения, — отвечает мне Златания. — Все твои слова сейчас не от сердца идут, на самом деле ты так не думаешь. А злит меня как раз твоя жалость. Видела я сегодня днём, как ты на меня смотрела. Жалость твоя мне без нужды. Захочу, и так служить будешь.

— Ой ли, княжна? — усмехнулась я. — Что-то не торопится Дарлат меня к тебе возвращать. Не про тебя ведьма, не тебе и служить буду. У меня другая служба, и другой господин.

А как сказала, так и захолодела. Чай это я Саама господином-то нарекла? Ой не то со мной делается, не туда силушка меня поманила.

Вскочила, а сам и не знаю куда бежать-то. К магу мне надо! Обещал он за мной доглядывать, да к себе подселить, а не кажится. Глянула на девок глазами большими, страха для них непонятного полными, да и убежала из столовой. А как прибежала к дверке комнат магистровых, так и давай стучать кулаками, а сама и думать страшусь, чего дальше. Куда думы такие приведут? Стучу, а он не отворяет, будто и нет его.

— Да куда ж ты подевался, окаянный⁈ — заголосила, и того пуще дверь околачивая.

Не думала — не гадала, а и сломила дверку-то. И откуда только силушка взялась? Вбежала в комнатк переднюю — никого. Дальше побежала, а сама кричу:

— Магистр Дарлат, куда девался ваш догляд?

В спаленку прибежала, и там никого.

— Да где ж тебя носит-то, маг непутёвый⁈ — всплеснула руками. — А ну как по смерти пойду, кто ж счёт-то вести будет?

Так и присела на кровать, куда деваться не ведаю. А внутри бурлит всё, манит куда-то. Да только то не по смерти зов, как раньше, а иное что-то. Ведьма я стала, сила во мне играет, выход ищет, да не находит.

Вскочила, по спаленке хожу, заделье себе ищу. Глянула по сторонам, а нет ничего задельного. Сорвалась да и побежала, куда, сама не ведаю. Да только и до дверки не добежала, прямо предо мной маг и появился из ничего. Так в него и врезалась. Уткнулась лицом в грудь его, руками обхватила за бока и шепчу:

— Ой, держи меня, как бы чего не сотворила.

Магистр сперва растерялся, а потом обнял, по спине погладил, да и спрашивает:

— Что случилось, Весения?

Я от мага отскочила, руки в боки упёрла, глянула на него, да тут и язык потеряла. А хорош-то как маг! Стоит весь такой серьёзный, мочи нет, плечи широкие, рубахой белой обтянуты, брови чёрные хмурит, а глаза так и манят. Не удержалась, позабыла про все беды. Кинулась к нему ведьмой, прижалась, руками грудь оглаживаю. И не то творю чую, будто не я, а мочи остановиться нет.

— Куда же ты запропастился? — шепчу, а у самой щёки огнём. — Я тебя искала, звала.

Маг за плечи меня ухватил, от себя отстранил, да в глаза заглядывает, а я, будто и не своя, тянусь к нему, ласки хочу.

— Весения? — вопросил магистр.

— Да, — шепчу, а по телу жар так и ходит, а за жаром тем и руки мои оглаживают, мага так и манят. Губы сухие языком обвела, взгляда от глаз его тёмных не отрывая.

Тут в дверку и постучал кто-то. Маг от меня взгляд осоловелый отвёл, головой мотнул, будто очнулся, да и оставил меня, а сам открывать пошёл. А как отворил, так матушка Евдора и вбежала. Глянула на меня, головой покачала, да и говорит:

— Я же тебе наказывала без меня символы силой не наполнять.

— Так я и не наполняла, — засмеялась я. — Сила сама пришла. И моя это сила, не ваша!

Стою, руками себя по бокам оглаживаю, а сама будто браги отведала.

— За мной иди, — велела Евдора, да и вышла.

А я дверку за ней и закрыла, повернулась к магу и говорю:

— Не отдавай меня ей, не хочу от тебя уходить.

И улыбаюсь ему зазывно.

Дверка опять растворилась, Евдора вошла, за руку меня ухватила и потянула. Я воспротивилась, да тут меня и сковало по рукам-ногам, сама себя не чую. И иду, да не я сама, будто кто за меня шагает.

— Так-то лучше, — кивнула наставница.

— Я требую объяснений, — маг нам вдогон выкрикнул.

— Утром, магистр Дарлат, всё будет утром, — пообещала Евдора, и дальше меня повела силой своей.

Я рвусь, ерепенюсь, а толку нет, крепко матушка держит. Так и дошла я не сама до зала переднего. А там и к дверке той постылой подошли, в которую меня Марса в первый день пихнула. Матушка рукой повела, дверка-то и отворилась, а как вошли, сама собой и закрылась. Посветлело вокруг без свечей и огня. А меня и попустило, руки-ноги в управу дались. Вскинулась я, зверем на Евдору глянула, а она улыбнулась, ласково так, да и поманила меня к себе.

— Да чего это вы творите-то? — всплеснула я руками. — Силу мою забрать удумали?

— Ох и норовистая ты ведьма, Весения, — засмеялась матушка. — Не думала я, что из такой девочки скромной да такая ведьма бойкая народится. Неспроста ты пряталась, красавица.

— А мне прятать нечего, вот она я, как была Весенией, так вешней и осталась, — подбоченилась я.

— Твоя правда, вешняя ты ведьма, свежая да задорная. Да только пожалей себя, перегоришь же, если с духом своим не совладаешь, — покачала головой Евдора.

— Гореть мне долго, на то я и народилась, — ответила и сама поняла — горю. За жизнь горю, да в смертях Саамом насланных огонь мой гасится. Тут и страх вернулся, в душу грязью заползать принялся.

— Иди сюда, огонёк, — улыбнулась матушка.

И я пошла, хоть и воли хочется, да без наставления и контроля огонь угаснуть совсем может.

— Присядь, — велела Евдора.

Я и села у стола, руки на него положила, а пальцы так и манят знаки чертить незнакомые. Сила так и зовёт.

— Ты на меня посмотри, ведьма Весения, — Евдора грозно так приказала.

А как я на неё глянула, так она и заговорила ласково.

— Ты себя пожалей, да других. Не гори так, не торопись. Время твоё ещё придёт. Тебе сейчас учиться нужно, да силу держать. Сама знаешь, не простая ты ведьма, груз на плечах твоих скорбный. А как скинешь тот груз, так и разгуляешься, — принялась увещевать Евдора. — Вижу, и без ноши той ты ведьма необычная, сила в тебе не единая, а разная. Маги такой силы боятся, не стоит тебе её во всей красе показывать.

— Неужто я для того в силу вошла, чтобы прятаться да сдерживаться? — вознегодовала я.

— Не для того, твоя правда. Если бы не было в тебе такой силы, так и не понесла бы ношу вестника, — улыбнулась матушка. — Ведьме особенной и ноша особая. Да ноша твоя не вечная, а как закончится она, ответ держать перед магами придётся. Покажешь себя, спросят жестоко.

— Я Дарлату верю, он мне зла не желает, — мотнула я головой.

— И тут я тебе перечить не стану. Магистр Дарлат за тебя радеет, — кивнула Евдора. — Да только он не один маг в княжестве, и станет ли он тебя защищать, если покажешь силу, для магов страшную?

— Коли не случится, так и не узнаем, — развела я руками.

— Вот и не надо тебе того проверять, — подытожила матушка.

— Верные ваши слова, да скрываться постыло, — вздохнула я.

— А это уже со временем сладится, — заулыбалась матушка Евдора. — Главное, что мы с тобой сейчас сладили. Успокоилась, Весюшка?

— Ой успокоилась, — ответила я, сама за себя удивляясь. И правда же ведь успокоилась. Хоть и горит огонь в душе, да бедовых дум больше нет.

— Вот и хорошо, детка. Идём, до комнаты тебя провожу. Нечего тебе одной в вечеру бродить. А с ужином домовых пришлю, сытая ведьма всегда голодной довольнее, — заговорила матушка, а сама меня за собой манит. — И смотри, не удумай со знаками без меня играться. Ведьма ты пока бестолковая, как бы и себе, и другим не навредила.

— Да уж уразумела, остерегусь, — недовольно ответила я.

Разумом и понимаю — дело Евдора говорит. А гордость ведьминская невесть откуда народилась и точит, противится под указку чужую прогибаться. Да только не дура я, норовом себя губить. Вот обучусь, тогда и будет мне воля.

Так и довела меня наставница до комнаты, а там и маг дожидается. Я, как припомнила встречу с ним последнюю, так и закраснелась, но глаз не отвела. Не пристало ведьме стыдом маяться.

— Я всё ещё жду объяснений, — магистр потребовал, на нас с Евдорой из-под бровей хмурых глядючи.

— Иди, Веся. А я с магистром Дарлатом сама поговорю, — к дверке меня матушка подтолкнула.

Я было взъерепениться хотела, да только и рта раскрыть не успела, как Евдора на меня строжиться принялась.

— Иди, — говорит. — Утром рано подыму, учиться контролю будем.

Я и ушла, от греха подальше. Но не удержалась, ухом к дверке приложилась. Да только и услыхала, что шаги уходящие.

Вздохнула тяжко, да в умывальню пошла. Перед зеркалом встала, да разглядывать себя принялась. Хороша ведьма, да ум короток.

— Вот и стала ты ведьмой настоящей, Веська, а толку с того и не видать, — сама с собой беседу вести принялась. — И силы-то в тебе богатые пророчат, и всюду ты нужная. Да только тебе-то от того что проку? Одни беды да страхи. И князю показаться нельзя, и магам боязно. Одно только и остаётся — сидеть да не высовываться, покуда весть скорбную несёшь. А как донесёшь? Сызнова прятаться, да силу держать? Сгубил ты меня, батюшка, в школу эту постылую спровадив.

А ведьма мне из зеркала возьми да и улыбнись, залихватски так, задорно.

— Ничего! Не пропадём! У нас теперь сила есть, в обиду себя не дадим, — проговорила да и засмеялась я.

Так и спать пошла с лёгким сердцем, да с верой, что всё у меня сладится. В рубаху ночную облачилась, косу заплетать принялась, а она не плетётся, так и выскальзывают пряди-то из пальцев. Плюнула и так легла, а как глаза прикрыла, так и услыхала звяканье какое-то. Вскочила, да и увидала, кто мне тут звякает — домовая бабёнка, спорая да резвая, и не гляди, что коса седая, на столе копошится, плошки из узелка выставляет. И узелок-то с кулачок, а она из него всё вынимает и вынимает чашки да ложки.

— Чего глядишь? — подбоченилась бабёнка. — Иди давай столоваться, а ну как ведьма на голод обозлится.

Хотела было воспротивиться, да живот так подвело, что и гонору не осталось. Вскочила и к столу. Уселась, да есть принялась.

— То-то же, — разулыбалась домовиха незнакомая. — Кушай, деточка, кушай. Ты нам сильная да довольная нужна. Меня, к слову, Оленкой кличут.

— Как подруженьку мою из слободы, — улыбнулась я.

— Вот и будем дружбу водить, — кивнула она. — Меня Евдора к тебе на догляд приставила. Буду следить, чтоб ты голодом не сидела. А то ж оно как с магом этим, за дело только и печётся, а тебя не жалеет совсем. А тебе учиться надобно, ведьмовскую премудрость постигать. Я своё дело знаю, не одну ведьму выходила. Да не поглядывай на меня так, Евдора с магистром расписали мне, что да как. Евдорушка за меня поручилась, вот маг и дал добро. А остальным с тобой говорить не велено, нет им веры.

— Неужто и ты сама своему народу не веришь? — удивилась я.

— С чего бы? — всплеснула она ручонками. — Верю, как без веры-то. Да только если такое дело пошло, то одной веры и мало. Сила тёмная да лукавая здесь верховодит, могла кого и задурить.

— А тебя не могла? — спросила я.

— И меня могла, но я не первый век на свете белом живу, и службу народу вашему ведьминому неспроста несу. Связана я обещанием. Малая когда ещё была ведьма меня спасла одна, и слово взяла нерушимое. От того и вера мне больше, чем остальным. А ты давай ешь, не отвлекайся. За полночь уже, спать пора.

Так и доела я, что принесли. Поблагодарила за угощение, да к кровати пошла. А как легла да на стол тот глянула — нет ни Оленки, ни плошек.

Так и уснула за думами — кому теперь верить, да перед кем себя показывать можно.

* * *

И снится мне сон мудрёный. Будто заходит в комнатку мою магистр Дарлат. К кровати подступил, за плечо меня тронул, да и говорит, тихо так:

— Вставай, Весения. Дело нас ждёт скорбное. Весть тебе нести пора пришла.

Я себя не чуявши поднялась да и пошла за ним. А он всё ведёт и ведёт. Из комнатки, да по проходу, через зал широкий к двери. У двери остановился, замаялся чего-то, да недолго, и открыл дверку-то. В лицо ночной прохладой-то и дунуло. Озябла я, босая да в одной рубахе, а маг не отстаёт, за собой манит.

— Не хочу я туда, — воспротивилась я.

— Надо, Весения, надо. Ждут тебя там, иди, — магистр велит, и за руку тянет, противиться не дозволяет.

Так и довёл он меня до ворот, кивнул на них и велит:

— Отворяй.

— Неужто сами не совладаете? — испрашаю, а сама трясусь вся, ноги озябли совсем, холод болью разливается.

— Твоя это ноша, Весения, только тебе и открыть. А если не откроешь, не спасёшь души, Саамом загубленные, — маг отвечает.

Чудной сон, неправильный какой-то. Не хочу я те ворота отворять, не по душе мне это.

— Не буду, — говорю. — Вам надобно, вы и отворяйте.

— Открывай! — маг на меня закричал.

Тут я и отворила… да не ворота те, а глаза распахнула, и пуще прежнего похолодела. Стою пред усыпальницей, вокруг темень, луна едва светит. А рядом не магистр Дарлат стоит, а темнота та злая, которая послушницу давеча у меня на глазах вертела да убивала.

Тут я и закричала, вскинулась и, сама не ведаю, как так вышло, да только из рук моих свет полился, как от солнышка летнего, тёплый, яркий, да для тьмы той страшный. Темнота и ушла, будто не было. Кругом всё озарилось тем светом, так и увидала — бегут ко мне Дарлат, Евдора, Веления, Марса и ещё какие-то наставницы. А вкруг меня и ступить некуда — вся земля голубками белыми устлана. Знать нет больше душ, по которым они народились, вместе с ними и сгинули, не донесли свою весть…

Тут ведьма во мне и раздухарилась. Бросилась я к усыпальнице, замолотила кулаками по камню холодному, а сама ору, себя не чуявши:

— Выходи, дух постылый. Я с тобой ещё побеседую. Я тебе разъясню-поведаю, как ведьму морочить, да к делу чёрному подряжать! Тварь ты окаянная, да чтоб тебе те души поперёк стали!

Так меня магистр Дарлат и оттащил от усыпальницы, а я кричу, в бой рвусь. Ухватил он меня руками поперёк, зажал мои рученьки, к груди своей придавил, чтоб утихла.

— Всё, матушка Евдора, сколько хотите возмущайтесь, а Весения будет спать в моих комнатах, — пропыхтел Дарлат, меня удерживая. — Можете домовую свою к ней подселить, если в мою порядочность не верите, но одну я её больше не оставлю.

— Ох, что же делать-то, — запричитала Евдора. — Нехорошо это, неправильно. А если родители послушниц прознают?

— Тут я с магистром Дарлатом согласна, — вступилась за мага наставница целительниц Веления. — Послушницу нужно постоянно контролировать. А учитывая обстоятельства, лучше мага никто с этим не справится. С княжной Златанией я сама переговорю, чтобы она отказалась от требования вернуть Весению в их комнату.

— Я могу с этим помочь, — добавила Марса. — Слегка помогу Златании отказаться от задуманного и оставить девочку в покое.

— Я и сама с этим справлюсь, — проговорила ещё одна наставница.

— Вам на послушниц влиять запрещено, наставница, а я ещё не получила степень, если откроется, с меня спроса меньше, — покачала головой Марса. — Ослушание практикантки не рассматривается как преступление против послушницы.

— А я позабочусь о том, чтобы в эту часть сада никто не заходил. Выдам всё за задание выпускницам, — подала голос наставница суровая, со шрамом на щеке.

Это боевых водьм которая обучает, должно быть.

А я, пока их речи слушала и угомонилась немного.

— Пустите, — магистра, спиной меня к груди своей прижимающего, попросила.

— Вы лучше на руки её возьмите, — Веления проговорила. — Совсем же озябла девочка. Как бы не простудилась.

— Да где ж это видано, чтобы ведьма болела, — дёрнулась я, когда маг меня на руки подхватил.

— Ты не противься, Веся, — матушка Евдора меня попросила. — Ты ведьма ещё совсем молодая, только народившаяся. Для тебя и болезни и прочие беды сейчас страшны.

— Вот-вот, — поддакнула Веления. — И даже я не смогу быстро вылечить нестабильную ведьму, только начавшую входить в силу. В резонанс воздействие извне войти может.

— Жаль, что она так не ко времени пробудилась, — покачала головой наставница Марсы, ментальная ведьма. — Зря вы, матушка Евдора, с этим поспешили. Взяли бы её под контроль, как не пробудившуюся, и проблем меньше было бы. А сейчас…резонанс, будь он неладен.

— Сама знаешь, Пифина, неправильно это. Нельзя у ведьмы волю отбирать, — вздохнула матушка.

— Не тот это случай, — заявила боевая ведьма-наставница. — От неё многое зависит, не до этических ценностей сейчас.

— Я не для того вас в суть вопроса посвятил, чтобы вы устраивали споры по поводу того, что с вестником делать, — пропыхтел маг, продолжая тащить меня через сад, да к школе. А ведьмы только знай за ним поспешали. — Вы дали клятву о неразглашении и помощи, вот и помогайте. Весения будет под моим личным присмотром, а вам следует провести работу среди послушниц. И речь не только о безопасности. Позаботьтесь о том, чтобы Весению не тревожили домыслами и обвинениями.

— Да как же мы это сделаем, если вы сами поспособствовали распространению слухов о том, что она ваша… подопечная? — вопросила боевая ведьма.

— Да уж попробуйте, Тамара, — недовольно пробурчал магистр. — Сами понимаете, что я позволил распространиться таким слухам для её же безопасности.

— А я вас слушаю, — напомнила я о себе.

— И это хорошо, слушай и запоминай, — заявила Марса.

И хоть тошно мне от речей их стало, да к Дарлату благодарность такая появилась, что он за меня радеет, вот и озаботился, чтоб не судачили по школе, прижалась к нему, греюсь теплом его.

Тут мы пришли к школе, Веления отворила двери, и все ведьмы разошлись, кто куда. А маг так и поволок меня по залу, по проходу, дверка в его комнаты сама собой перед нами и отворилась. А как он меня занёс, так и закрылась. Тут он меня и отпустил. А я с чего-то засмущалась, к дверке кинулась — не отворяется.

— Весения, ты сама должна понимать, что со мной тебе безопаснее, — вздохнул магистр Дарлат.

— Да больно мне ваша заступа нужна! — всплеснула я руками, хорохорясь. — Толку-то от неё! И связали-то вы нас, и на дверку мою щит дали, а пользы нет.

— Вот поэтому ты и будешь рядом со мной, — проговорил маг. — Другие способы защиты не действуют. А связь я ослабил, так что теперь смогу чувствовать только действительно сильные выплески эмоций. Что, впрочем, не обещает стопроцентной защиты от влияния духа, как мы уже успели убедиться, он способен воздействовать на твой эмоциональный фон.

— Никак ещё и рядом ляжешь? — подбоченилась я.

— И за руку возьму, — набычился маг. — Чтобы точно никуда без меня не делась. Я, знаешь ли, тоже не железный. Мне иногда и поспать нужно, а ты постоянно во что-то вляпываешься, на свидания с Саамом бегаешь.

— А то это моя вина⁈ — взбеленилась я.

— Не твоя, — кивнул маг. — Но это не умаляет необходимости следить за тобой. Так что ложись.

И на кровать указал. Не хотелось мне уступать, да деваться некуда. Прав маг кругом, кабы не он, так и неведомо, что со мной приключилось бы в ночи. Подошла к кровати, и уже лечь вознамерилась, да тут на ноги свои глянула — по земле да траве росной ходила, грязи набрала. И магистр то подметил.

— Идём, — говорит, — обмоешься.

И повел меня в умывальню. Такого стыда я ещё не ведала — при мужике чужом ноги мыть. И краснею вся, да ведьма во мне так и играет. Обмываю ноги, а сама так рубаху и подымаю повыше. А как грязь смыла, да обтираться начала, так магистр и вышел вон из умывальни. Только и сказал, что:

— Поторопись, Весения. До рассвета часа три осталось.

Я ноги осушила, к зеркалу подступила, волосы прихорошила, лицо водой студёной освежила, улыбнулась себе, да и пошла к магу. А сама чую — ведьма во мне совсем разыгралась, на волю просится, да к магу приценивается. И больно он ей хорош. И сама я на него иначе смотреть начала, как в город наведались, а ведьма и того пуще довольна. Тут я и поняла, что не ведьма во мне играет, а я и есть та ведьма. Одно мы, и нет меж нами деления. Мои это думы, мои чувства да дела. Я ведьма, и всегда была ею, да только держалась долго, застращал батюшка, вот и не пущала себя на волю. А тут отпустила-открылась, иначе себя поняла. И по нраву мне это, по мне ведьмой быть.

Вышла из умывальни, улыбнулась Дарлату, и пошла к кровати. А как легла, так и поманила его к себе. Маг глянул на меня зверем, отвернулся, постоял так, плечи вздымая вздохами глубокими, а как повернулся, так и пошёл к кровати. Подошёл, посмотрел на меня сверху вниз, да и лёг, а сам отгородился одеялом-то.

— Никак боишься ты меня? — спросила я, а сама ближе к нему двинулась.

— Спи, Весения, — маг грозно так проговорил. — Как возьмёшь себя в руки, так к этому и вернёмся.

— А самому меня в руки взять боязно? — испросила я, лукаво ему улыбаясь.

— Боязно, — хмыкнул он.

— Ой не верю я тебе, Дарлатушка, — пропела я ведьмой, да ещё ближе двинулась.

— Весения, ты понимаешь, что провоцируешь меня? — вскинулся маг.

— Ох и понимаю, да это и задорит, — засмеялась я.

— Спать! — так гаркнул магистр, что из меня все игры и вышибло.

Улеглась, глаза сомкнула, да и уснула тут же. Только и почуяла чрез сон, как Дарлат меня обнял, да к себе притянул.

А проснулась утром ясным, да под говор родной. Глаза отворила, гляжу — Оленка топчется рядышком.

— Я, — говорит, — тебе уже и накрыла, и наряд приготовила.

А я как поднялась, так и вспомнила всё, что ночью приключилось. Так в умывальню с Оленкой и пошли мы — я ей плачусь, а она знай слушает, да жалеет. Одно благо, нет магистра, а то со стыда бы совсем и сгорела. Помылась я, оделась, постоловалась, а тут и матушка Евдора явилась. Так меня Оленка и передала ей с рук на руки.

— Ну что, Веся, идём учиться? — матушка испросила.

— Да куда ж ещё-то? Только учиться и осталось, — вздохнула я.

Вышли мы из маговых комнат, прошли по проходу, а как в зал вышли, тут у меня в груди и попустело опять. Дохнуть не могу, в глазах темно, а душу так и тянет куда-то.

— Ой, матушка, смерть грядёт, — зашептала я.

Тут и магистр откуда ни возьмись нарисовался.

— Где? — только и спросил он.

А я, не живая будто, руку подняла, да указала в проход. И сама туда бросилась, да только обогнал меня маг. А как прибежала за ним, так и растерялась — нет больше зова смертного. Гляжу только на магистра и не могу уразуметь — он отвратил смерть, или это я не пришла ко времени.

— Я успел зафиксировать и заблокировать выплеск отрицательной энергии, — Дарлат проговорил, а сам на Евдору, за мной пришедшую, глядит.

— Значит, мы можем отслеживать и блокировать поступления энергии, — мудрёно заговорила матушка.

— И не только, — улыбнулся магистр. — Мне удалось отследить остаточное поле. Теперь мы сможем найти источник.

— А как же Весения? — испужалась матушка.

— Я постараюсь оградить её от общения с группой некромантов, — заявил маг.

— Мы же вчера сговорились, — матушка воспротивилась.

— Я принял решение, — маг сказал, как отсёк.

— Идём, Веся, не место тебе здесь, — ухватила меня за руку Евдора, на Дарлата с укором глядучи.

— Вы должны понимать, что у меня нет другого выхода, — крикнул нам вдогонку маг.

— То на вашей совести, — ответила ему матушка.

Так мы и ушли, а я всё оглядывалась да понять пыталась — от чего меня Евдора уводит, да почему Дарлат так охолодел, и не глянул даже на меня.

А матушка повела меня по лесенке цветастой, да в свою комнатку рабочую. Привела, усадила на скамейку, дверку затворила, да принялась шептать над ней.

— И чего магистр Дарлат удумал? — не удержалась я.

— Ой, Веся, удумал он некромантов на подмогу позвать. Надеется, что они почуют силу мёртвую Саама. Да только некроманты это маги страшные, и вестника они почуять могут. Ты здесь побудь, никуда не ходи, я тебя защитила, как смогла. А мне к послушницам надо, на них сила магов смерти тоже может подействовать, — покачала головой матушка.

— Так идите, за меня не думайте. Я здесь пережду, — вскинулась я.

— И то хорошо, что ты девочка разумная. Повезло нам с тобой, Веся. Многие ведьмы, как народятся, совсем без головы, — улыбнулась матушка. — Обожди здесь, а как успокоится всё, так я и вернусь.

И ушла матушка Евдора, а я осталась. К оконцу подступила, на небо чистое глянула, да и призадумалась — а неужто магистр без магов смертных обойтись не мог? Чай нет тут тел замерших. Я и не сведуща, да понаслушалась, смекнула — магам смертным по тела мертвые дела. А от Саама и не остаётся нам ничего, окромя скорби, да пустоты у меня в гуди, что дела его насылают. Нет некромантам тем здесь работы, как есть нет. Так с чего Дарлат их позвал-то? Нечисто здесь что-то. И на сердце неспокойно стало, тревожно. Вышла я из комнатки Евдоровой, а куда деваться и не знаю. Одна дума в голове — князь дочку защитить от бед разных должен был, никак одна она заступа от проклятья-то родового. Так и побежала в комнату уже знакомую.

А кругом никого, будто и нет в школе послушниц. По лесенке сбежала, да сразу к проходу заветному, там по другой лесенке, и в комнатку прежнюю свою. Вбежала, дверку за собой прикрыла и только тут дух перевела. Огляделась и замерла. Лежит на кровати Татина, спит, а больше и нет никого. Я к ней, а она глаза открыла, на меня глянула, да и вскочила, будто и не спала.

— Чего приключилось? — веселушка спросила сразу.

— И сказать не могу чего, да чую — плохо дело, — тут же и призналась я.

— Верю я тебе, Весения, видела твою силу, — Татинка ответила. — И что делать прикажешь?

— А не знаю я, не ведаю. Зови сюда княжну, если можешь, — прошептала я, сама к оконцу кинулась, глянуть, чего там творится.

— Могу позвать и Перлу с Фатией, — Татинка ответила.

— Зови. Не знаю, как дальше сложится, а страшно мне здесь, — прошептала я.

А сама гляжу за окно и вижу — ходят маги по саду, да за всеми сплошь чернота злая хвостом. Не подмогу Дарлат привёл, а погибель. Все его маги Сааму в услужение пошли.

— Сейчас Златания с Перлой и Фатией придут, — Татина известила.

— Ты сама идти сможешь? — спросила я у неё.

— Смогу. А если будет нужно, то и дорогу прочищу, — Татинка ответила.

— Не пустят нас из школы, чую, — покачала я головой. — Никак магистр Дарлат ко злу попал в услужение. То-то он так споро с силой злой сладил, да магов смертных сразу зазвал. Не сладил он с чернотой, она с ним совладала.

— Уходить значит надо, — веселушка головой покачала. — В саду скроемся, а там видно будет.

— Дарлата бы нам, я бы его возвратила, — прошептала я.

— Думаешь, сможешь? — Татинка испросила.

Тут я и призадумалась. А смогу ли? Ответ сам и пришёл — смогу, трудно будет, больно, но смогу.

— Сперва уйти надо, а там уже видно будет. Если сладится с магом, верну его, — ответила веселушке.

И расписала ей всё, что знаю, да про что догадалась. И про весть свою выложила, как есть. Тут Татинка за голову и ухватилась.

— Да куда ж нам с ними тягаться-то? У нас и так Златания не под контролем. А тут ещё и зло такое. Как же мы с ним совладаем-то?

— А у нас другой дороги нет, — я ей ответила. — Сама гляди, я к тебе пришла, потому как больше некуда. Погонишь, уйду. Да только чего вам здесь ждать? И по ваши души придёт тьма. А с тобой сила, на тебя у меня и надёжа, не оставил же князь дочку без заступы. Знать, ты ведьма не слабая.

— Моя сила да твоя, вместе может что и получится, — Татинка задумалась.

А тут и девки пришли. Сперва Перла с Фатией в комнату вошли, а за ними и княжна.

Тут и заголосили девка, заспрашивали.

— Нет, — говорю, — времени вам всё разъяснять. Идите следом, да никому не верьте.

— И с чего это ты тут распоряжаешься? — Златания недовольно проговорила.

— Слушай её, Златочка, туго нам будет без неё, — Татинка вступилась.

Тут я и обсказала коротко, что нам здесь туго да страшно. Маги кругом, силе злой подчинились, верить никому нельзя, да уходить надобно. Татина за меня поручилась и поверили мне девки.

— Так пойдём, — веселушка проговорила. — Сперва к природным двинемся, Саминку возьмём, она самая талантливая. Она нас через зимний сад и проведёт. А там, заброшенном саду затеряемся. Глядишь, и через забор переберёмся.

— Нельзя через забор, — помотала я головой. — И не скажу почему, а знаю — не пустят.

— Сначала выбраться из школы нужно, там видно будет, — упёрлась Татина.

— Вот и глянем, — согласилась я.