Глава 24

— Эй! — я дёргаюсь и пытаюсь помешать ему расстегнуть, но движения господина застройщика — выверены и очень профессиональны. — Что ты делаешь?! У тебя невеста! Тебе нельзя меня лапать!

— Это называется обыск.

Широкие, немного шершавые ладони скользят по моим бёдрам медленно и методично. Пальцы прощупывают каждый сантиметр — сначала снаружи, потом изнутри. Капрон чулок шуршит под его прикосновениями, а я захлебываюсь возмущением вперемешку с… Возбуждением?

— Северин!

— Тихо.

Руки поднимаются выше. Он скользит по голой коже, ощупывая талию, живот и спину. Изгиб поясницы.

— Я надеюсь в себя ты его не засунула. Но если надо будет — там тоже проверю. — От его возмутительных слов моя кожа нагревается до угрожающих температур.

А он, тем временем, проверяет даже резинку чулок, засовывая под неё пальцы и проскальзывая, не ожидая моего одобрения.

Меня никогда не обыскивали, но я знаю, что обыски проходят не так. А если при обыске ты чувствуешь то, что я сейчас… То ты гребаная извращенка, Нонна!

Прежде, чем двинуться дальше, Давид зачем-то замирает ладонью на внутренней поверхности бедра и, мне кажется, даже поглаживает.

— Что ты… — Я чувствую себя растерянной и пьяной. Раскрытой и… Готовой ко всему.

— Интересно просто.

Длинные, чувственные, красивые, как я помню, мужские пальцы проезжаются по элитному кружеву из последней закупки «Éclat» и, вызывая щекотку, едут вверх к моей груди.

Я стискиваю зубы, чтобы не застонать.

— Отойди, — шепчу, но голос звучит совсем не так твёрдо, как хотелось бы.

— Верни кольцо, тогда отойду.

— У меня нет твоего кольца.

— Врёшь.

— Докажи.

Когда его ладони ложатся на грудь, я бью его по рукам.

— Стоп!

— Почему вдруг?

— Ещё сантиметр — и я посажу тебя за домогательства.

Давид правда замирает. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его дыхание на своих губах. Мятное. Тёплое. А еще всё такое же ироничное.

— Какие домогательства, госпожа эскортница? — он произносит тихо, почти интимно.

Сжимает полушария груди, пуская по моему телу дрожь, которую мы отлично чувствуем вдвоем.

— Такие? — Спрашивает, когда и я, и он, зачем-то синхронно облизываем пересохшие губы. — Или такие? — Большой палец ныряет под кружево и с нажим ведет по ареоле, болезненно-сильно надавливая на сосок.

Это за гранью. Совсем-совсем за гранью.

И мы вдвоем это понимаем. Я бью по рукам, Давид ловко ныряет пальцами вглубь чашки и достает оттуда то, что так самоотверженно искал.

Несколько секунд мы оба смотрим на него — маленькое, сверкающее, безумно дорогое. Доказательство моего преступления.

Давид переводит взгляд на меня и замирает. Внутри — полный сумбур. Я не знаю, как оправдаться. Да и что делать дальше — тоже.

Он же качает головой и делает шаг назад.

Я резко перестаю чувствовать его напор, жар, твердость и горячий пульсирующий пах, который вследствие обыска с пристрастием налился слишком очевидно, чтобы это отрицать.

— Вот оно того стоило, Нонна, скажи мне? Я бы уже сто раз подписал твою дурацкую расписку, но ты совершенно не способна договариваться по-человечески. Я прошу тебя вести себя прилично несколько часов — ты устраиваешь стыдный цирк. Ставишь в неловкое положение всех… — Я завидую тому, как быстро он переключается. А сама неотрывно слежу за движением его губ.

В груди при этом — оливье похлеще, чем подали сегодня к столу. Мне абсолютно не важно, что он говорит. Что думает обо мне — тоже.

Почему-то мне просто важно, чтобы его не облапошили.

Я поднимаюсь к его глазам, ловлю на себе снова нахмуренный взгляд. Перехватываю руку и дергаю кольцо, чтобы дальше — бросить о стену.

Оно со звоном летит куда-то за бутылки. Давид оглядывается на них, а потом снова смотрит на меня:

— Да что с тобой не так?!

— Ты не можешь на ней жениться, — мотаю головой уверенно.

— Почему это?

— Потому что сейчас ты хочешь меня. Разве когда любят, хотят других?

Его ответа я не жду. Сжимаю щеки и толкаю в себя. Я уверена, что реши он сопротивляться — мы не стукнулись бы зубами. Но это происходит, а нам плевать.

Губы Давида врываются в мои с такой силой, будто он копил эту ярость месяцами. Он раздвигает мои губы своими и без спросу толкается внутрь языком. Этот поцелуй ни черта не нежный, не романтичный — он бурный, жадный, почти злой.

Со Снегурочкой он так не целуется. А со мной — правда хочет.

Я слышу собственный тихий стон, когда он впивается в мою нижнюю губу и слегка прикусывает, те самые руки, которые еще недавно открывали чехол для другой, сейчас ложатся на голый ягодицы и сжимают их.

И я тоже прикусываю. Ему это нравится.

В живот упирается сильное возбуждение. Язык заставляет мой подстраиваться и подчиняться.

Мои руки сами тянутся к его волосам. В моменте мне хочется насквозь пропитаться его запахом и прикосновениями. Голова идёт кругом, а внешний мир испаряется с шипением, но в один миг я слепну из-за яркой вспышки света.

Запоздало осознаю, что случайно задела локтем выключатель, сделав наше безумие видным. Стыдным. Ненужным ни мне, ни ему…

Поцелуй обрывается резко.

Давид опускает голову и делает шаг назад. Я опираюсь о стенку, но ноги всё равно подкашиваются.

Под ярким светом наш поступок выглядит немыслимо и алогично.

На его лице я вижу растерянность. Волосы взъерошены, рубашка расстёгнута на несколько пуговиц и смята на груди. Сама грудь вздымается часто-часто.

Его эмоции сменяются и я отчетливо читаю досаду. Следом идут недоумение и что-то похожее на злость. На себя? На меня? На нас обоих?

Давид оглядывается, приседает и поднимает с пола кольцо.

Я запахиваю идиотский плащ и дрожащими пальцами пытаюсь его худо-бедно завязать.

Поднявшись, он ненадолго замирает ко мне спиной. Секунды текут ещё медленнее, чем последние в уходящем году.

Давид не оборачивается, а только оглядывается. Проезжается по мне протрезвевшим взглядом и сипло произносит:

— Если о случившемся кто-то узнает, я лично снесу твой ларек уже утром. Договорились, Нон?

Он выходит, не дожидаясь ответа. Дверь за ним захлопывается, а я закрываю глаза.

Что это было?

Что, чёрт возьми, это было?!