Глава 28

Я жду Давида, стоя у лифтов. Чувствую себя виноватой во всем этом идиотском фарсе.

Он появляется в холле, точно так же с размаху открыв дверь.

Видит меня — и снова хлещет взглядом. Я не знаю, эта злость адресована мне или остаточная, но хочется съежиться и отступить. Я сильнее кутаюсь в его пальто, а он тем временем сжимает-разжимает кулаки.

Когда подходит — делаю испуганный шаг в сторону. В ответ на мое:

— Извини, — у него сильнее сжимаются и без того напряженные челюсти.

Когда вызывает лифт, замечаю на руках сбитые в кровь костяшки, скользнув взглядом вверх по белой рубашке — царапину на шее и ссадину на лице.

Внутрь шагаю первой, хоть и оказаться с ним в замкнутом пространстве после кладовки не хочу.

Или хочу. Господи, уже не знаю.

Отворачиваюсь, но долго не смотреть тоже не получается.

Лифт трогается и я признаюсь:

— У меня выпала расписка. Там. В снегу.

Давид стоит, привалившись к стенке лифта. Долго просто смотрит перед собой в металлическую створку. Его волосы растрёпаны, на костяшках кровь. Он выглядит грубоватым и всклокоченным. Совсем не похожим на того ледяного бизнесмена, которого я встретила несколько часов назад.

Потом механически тянется к карману и достает оттуда злосчастный сложенный вчетверо лист.

— Никуда не делась твоя драгоценная расписка, — у него даже издевки в голосе нет. А я качаю головой, не в силах понять, что еще имеет ценность, а что нет.

В голове и сердце всё смешалось. Я запуталась раз и навсегда.

Но почему-то продолжаю вдох за вдохом жадно вдыхать его запах. Дергаю лист и прячу обратно в карман. Он хмыкает.

Из-под полуопущенных ресниц продолжаю украдкой за ним наблюдать.

— Он знает, кто я, — признаюсь, чтобы снова увидеть, что в глазах Давида зажигается вспышка злости.

— Похуй, — и впервые слышу от него такой искренний, насквозь пропитанный честностью, ответ.

А я… А я знаю, кто он.

— Не доверяй ему, — прошу, протягивая пальцы к остывшей на морозе ткани. Только впечатление это обманчивое. Я прижимаюсь к материи и чувствую жар кожи под ней. А еще твердые мышцы. Мой взгляд взлетает к ждущим этого темным глазам.

— Уже не доверяю, — он не успокаивает меня, а просто констатирует. Его взгляд опускается на мои пальцы, я быстро их одергиваю.

В груди смешивается слишком ядреный коктейль.

Я совершенно потерялась. Я не знаю, чего хочу и к чему стремлюсь.

Лифт несет нас вверх этаж за этажом, а единственное, чего мне хочется, это повторить: не женись на ней.

Но вместо этого с губ слетает хрупкое и хриплое:

— Зачем?

Давид отталкивается от перила и делает несколько шагов по кабине.

Смотрит в ответ, замерев. Подбородком кивает, немного агрессивно спрашивая:

— Что зачем?

Я не беру на свой счет, хотя может и стоило бы. Он просто… Взвинчен. У него тоже этой ночью всё набекрень.

— Зачем ты спустился?

— Чтобы ты не замёрзла и не заболела по моей вине. — Его ответ звучит ладно, но это не то. Я жмурюсь и мотаю головой. Открыв глаза вижу, что он злится. — А надо было дать ему возможность хорошенько тебя пооскорблять? Может еще в машине с ним была бы не против?

Почему-то слова бьют больно, напоминая пощечину. Настолько, что я отворачиваюсь и закусываю губу до боли.

Не плачу, но может и хотелось бы. А может — просто услышать нормальный ответ.

Слышу, как Давид сглатывает. Четко визуализирую, как дергается при этом красиво выступающий кадык.

Шаг ко мне, я делаю в сторону и мотаю головой.

— Нонна, прости.

Несколько раз подряд киваю.

Я не обидчивая. Ты не думай. Просто…

Мне нужно молчать. У нас не получается ничего: ни договариваться о делах. Ни играть брата с сестрой, ни разобраться во взаимных внезапных чувствах, но я всё равно не могу сдержаться.

Снова смотрю на него и всё же спрашиваю:

— Нет. Даже не это зачем. Зачем ты на ней женишься?

Если бы Милана была искренне в него влюблена, я посчитала бы Северина заядлым говнюком. Потому что сегодня в кладовке он пробует меня, а завтра…

Он смотрит в ответ долго и довольно холодно. Я готовлю себя к закономерному: не твое дело. Но сегодня всё идет не по моему плану. Карты безнадежно врут!

Давид снова двигается, теперь шагает на меня. Сжимает подбородок и запрокидывает голову себе навстречу. Под ярким светом в лифте я могу рассмотреть его поры, посчитать ресницы и изучить черточки.

Только не знаю, зачем это всё.

— Что ты хочешь услышать, Нонна? Что я готов разрушить свою жизнь из-за ошибки? Нет. — Он прав, но мое сердце все равно уходит в пятки.

— Ты же ее не любишь, если…

Он кривится и не отводит глаз. В них — искренние и чистые эмоции. Без иронии или непробиваемого стекла безразличия.

— Мне тридцать с хером лет, Нонна. Я не знаю, что такое любовь. И я ее никогда не искал. Я искал человека, с которым мне будет комфортно. Предсказуемого. Доброго. Преданного. Мне не нужны фейерверки и сюрпризы, понимаешь? Я заебался и хочу теплоты. Я хочу, чтобы можно было прийти домой и не бояться, что здесь тебе в спину всадят нож.

Его последние слова отзываются болью. Его желания — очень просты и понятны. Но мое нутро всё равно противится и дело даже не в обмане.

Вместо того, чтобы спорить, я до привкуса крови прикусываю кончик языка и молчу.

Его взгляд перескакивает по моему лицу с точки на точку. Он ждет от меня очередной гадости. Неадекватного поступка. Колких слов. Подсечки.

Но ничего подобного в голове и в помине нет.

— Ты уже сделал ей предложение? — Это тоже лишний вопрос, который я не должна задавать.

Давид вместо ответа должен щелкнуть меня по носу, но он выдыхает и устало мотает головой.

А я почему-то чувствую облегчение.

Мне совсем не хочется, но я стягиваю с плеч его пальто и протягиваю. Давид долго смотрит и не спешит брать. Я смиряюсь. Складываю на локоть, чувствуя, как лифт тормозит с толчком.

— А если я скажу, что Милана тебя обманывает?

Гул створок вряд ли заглушает громкие удары моего сердца даже в висках. Секунды утекают одна за другой. Давид делает шаг назад, фирменно-спокойно отвечая:

— Милана — самый честный и добрый человек, которого я встречал. А ты, я напомню, всю ночь пытаешься испортить мне жизнь. И с переменным успехом это у тебя даже получается.

Я должна была быть готова к этим словам. Только так он и мог ответить, но это все равно поднимает внутри волну из слишком сильных для меня чувств.

— Если ты сам сомневаешься, жениться точно не надо.

Давид не убеждает меня, что уверен в своем выборе. Потому что я для него — никто. Но проходя мимо, чувствую на себе пристальный взгляд. Его же — спиной.

Ускоряюсь, как будто можно от него убежать, стремясь вернуться в его квартиру. Но между лопаток все равно врезается:

— И почему ты такая умная появилась в моей жизни только сегодня?!

Потому что раньше ты меня не приглашал.