Глава 29

Возвращение в квартиру напоминает выход на сцену посреди спектакля, где все актеры забыли свои слова, но продолжают стоять в напряженных позах. Что-то определенно изменилось за время моего отсутствия. А, возможно, все дело в том, что так и не случилось предложения, которого семья Миланы так ждала.

Может быть кто-то и обратил бы внимание на то, как я стягиваю с плеч пальто Давида, но он появляется в квартире намного ярче.

Окровавленная рубашка и костяшки, ссадины, взгляд, обещающий расправу любому, кто задаст лишний вопрос.

В гостиную я следую за ним тенью

— Давид! Боже, что случилось? — Милана вскакивает с дивана, ее лицо бледнеет.

Остальные присутствующие застывают. Валентин Николаевич хмурит брови, Тамила прикрывает рот ладонью.

— Ничего особенного, — Давид не смотрит на нее, возможно, чтобы не пугать. А я продолжаю бороться с глупой ревностью. Северин проходит в центр гостиной, закатывает рукава рубашки, под которой перекатываются напряженные мышцы. — Пришлось усмирить одного непослушного уличного пса. Очень назойливого.

Он бросает на меня быстрый, предупреждающий взгляд, в котором читается: «молчи».

Милана, тем временем, уже суетится рядом с аптечкой.

— Давай обработаю… — Кажется, ей приходится набираться храбрости, чтобы даже предложить Северину помощь. Сначала он дергает руку, бросая остаточно вспыльчивое:

— Да это ху… — Запинается, хмурится, трясет головой и со вздохом смиряется.

Со второй попытки покорная всем: и отцу, и Давиду, идеальная Снегурочка с изъяном, завладевает руками своего почти жениха. Она выглядит такой хрупкой и заботливой, когда начинает обрабатывать его разбитые косточки перекисью.

Просит сесть — он подчиняется и сидит неподвижно, как каменная статуя. Мой взгляд прикипает к виду их лживой идиллии. Милана кажется искренней. Их стремление притереть два разных мировоззрения, темперамента, жизненных опыта — очевидным.

Но меня от происходящего всё равно передергивает, а стоит сделать хотя бы попытку отвернуться — глаза Давида находят и давят куда-то в пол.

Что ты хочешь от меня? Я услышала. Ты предпочтешь быть обманутым этой хрустальной нежностью, чем поверить мне. Да и ей о нас ты тоже ничего не скажешь. Так может быть ты заслужил той участи, которую они тебе готовят?

Я зачем-то веду с ним внутренний диалог. И он со мной, кажется, тоже. Я вижу, как темнеют глаза прежде, чем наши взгляды разлетаются по разным сторонам.

Может быть тебе стоит самому разобраться, чего ты хочешь в этой жизни, господин застройщик?!

Я и сама не знаю, почему так злюсь на него сейчас. Может быть всё дело в том, что он видит во мне угрозу своему выстраданному спокойствию. Он думает, что я пришла разрушать, хотя я — единственная здесь, кто хочет его вытащить из болота лжи.

— Нонна, — Тамила оказывается рядом, ее голос звучит сладким сиропом, но глаза так и сканируют мое лицо, — что там на улице было? Вы с Давидом вместе пришли… А Артем где?

— Я ушла раньше. Я не знаю, что там… — Объясняться перед Тамилой я не собираюсь тем более. Она хочет спросить что-то еще, но я мотаю головой и отхожу к окну, чувствуя, как квартира сжимается вокруг меня.

Милана заканчивает обрабатывать руки, тихо что-то шепчет Давиду на ухо и, получив от хмурого ещё не жениха кивок-разрешение, идет в сторону ванной комнаты.

Мне должно быть плевать на его жизнь, но этот момент чувствуется, как шанс.

Последний чертов шанс.

Идти за Миланой напролом бессмысленно. Я даже не знаю, кто быстрее преградит мне путь: ее родня, которая наверняка уже понимает, что происходит что-то странное, или сам Давид.

Мне нужен повод, а где его взять?

В голове, полной диких и сумбурных мыслей, миллионом огней вспыхивает образ трехметровой елки. Я подхожу к дереву. Огоньки мелькают, отражаясь в стеклянных шарах и моих глазах. На ней огромное множество игрушек, каждая из которых достойна звания самой красивой, храниться годами, а то и десятилетиями в нарядной коробке и год за годом появляться на дереве, чтобы радовать чей-то глаз.

Но мне нужно попасть в ванную. Мне очень нужно остаться с Миланой наедине хотя бы на минуту.

Поэтому я выбираю подходящую мне жертву и протягиваю руку к тонкой стеклянной сосульке — изящной, дорогой, из настоящего стекла, а не пластика. Наверняка здесь собрана какая-то новомодная коллекция новогодних игрушек за баснословные деньги.

Сжимаю ее в ладони. Сильно. До хруста.

Стекло лопается, и острые осколки мгновенно впиваются в кожу.

— Ой! — я вскрикиваю, и это даже не игра. Боль острая и горячая. — Я… я, кажется, поранилась.

Я разжимаю ладонь, демонстрируя яркую кровь, которая начинает быстро капать на светлый ковер под елкой. Я не смотрю ни на Давида, ни на родственников Миланы. Держу руку поднятой и быстрым шагом направляюсь прочь.

Влетаю в ванную комнату и тут же закрываю дверь на защелку. Милана вздрагивает у раковины, роняя полотенце.

— Нонна? Что с тобой? О боже, твоя рука!

Она бросается ко мне, хватает мою ладонь и подставляет ее под струю холодной воды. Действует уверенно, мягко, и в ее глазах настоящее сострадание.

Я убеждаюсь, что понимаю всё правильно. Ее доброта — это ее слабость.

— Милана, послушай меня, пожалуйста, — я перехватываю ее за запястье здоровой рукой, игнорируя жжение в порезанной ладони. — У нас мало времени.

— Я… я сейчас найду бинт… — она пытается отстраниться, но я сжимаю руку сильнее.

— К черту бинт. Я порезалась специально, потому что хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Я знаю про твои чувства к Артему. — Она замирает и еще сильнее бледнеет. А я не трачу времени и продолжаю говорить: — Знаю о вашем плане. И знаю, что не любишь Давида.