Глава 32

В квартире Давида так же звонко-тихо, как было, когда я только пришла сюда, чтобы испортить Новый год. Но в ушах всё равно стоит гул, звон и из-за напряжения наряду с бессонной ночью ломит виски.

А может это из-за баснословно дорогого игристого. После которого, как выяснилось, тоже может болеть голова.

Гости судьбоносного ужина покинули квартиру больше получаса назад. Это было скандально, громко, сопровождалось взаимными угрозами и определенно еще будет иметь продолжение.

Но, как мне кажется, лучший исход у этого вечера просто невозможен.

Уставший Давид сидит в кресле со стаканом, наполненным виски, покачивая его и делая редкие глотки. Его взгляд устремлен на выстреливающие вверх пики искусственного огня в кабине. Его треск он вряд ли слышит.

Его жизнь этой ночью резко свернула не туда. Или наоборот — туда.

Я не жду благодарностей. Я в принципе ничего особенного не жду. Просто такси в Новогоднюю ночь заказать сложно. Я пыталась сделать это, у меня не вышло. В итоге мы ждем водителя, которого даже Северину еле-еле нашли.

Ему, в свою очередь, я почему-то благодарна. Эта дурацкая ночь меня неплохо встряхнула. В чем-то поставила на место мозги. Где-то помогла переоценить.

Я больше не вижу смысла драться с ним насмерть. Думаю, будет день — мы сможем до чего-то всё же договориться.

А пока смотрю на свои чулки и замечаю, что по одному из них вниз бежит поистине блядская стрелка. Отражение в глянцевых шарах на оставшейся всё такой же великолепной новогодней елке тоже не сказать, чтобы радует.

Под утро из элитной золушки-эскортницы я превратилась в шлюховатую тыкву. И это данность, с которой придется жить.

Ноги ноют. Поясницу немного тянет. Я устала от своего дурацкого плаща и отправлю его на помойку, как только попаду домой, приму ванну и переоденусь в мягкую пижаму с оленями, в которой и должна была встречать этот год.

Но пока приходится взять себя в руки. Встать, слегка пошатнувшись на каблуках. И начать собирать со стола приборы.

У Северина наверняка на утро уже заказан клининг, но в нашей не больно олигархической семье не принято ложиться спать с грязной посудой на столе. Поэтому я решаю немного помочь.

Когда несу первую порцию посуды на кухню, Давид меня будто бы даже не замечает.

На второй и третьей — провожает взглядом. Я улыбаюсь ему застенчиво и совершенно не зову за собой, но когда он появляется в дверном проеме, держа за ножки пустые бокалы с отпечатками где-то алых губ, а где-то и пышных усов, в груди дрожит струна, о которой до встречи с ним я не подозревала.

А рот растягивается уголками вверх.

— Это не обязательно делать, Нонна. Завтра специально обученные люди… — Ему даже не надо договаривать. Я проговариваю про себя слова, которые и так угадала, улыбаясь шире.

— Мне не сложно. Да и нужно чем-то занять себя, пока жду машину.

Давид не спорит со мной. Подойдя, смотрит в лицо. Его взгляд всё такой же — спокойный и пристальный. И пусть сегодня на моих глазах (а для него я никто иной как чужачка) разрушилась его жизнь, но из-за прямого контакта глаз смущаюсь я. Сильно. До нагретых щек.

Забираю бокалы, позволяя дотронуться пальцами до пальцев. Развернувшись, расставляю их в посудомойке.

— Я не уверен, что это хорошая идея, — Давид уточняет, но я чувствую, что нам одинаково плевать.

Я пожимаю плечами, он не настаивает. Закрываю посудомоечную машину и поворачиваюсь к нему.

— Эти треснут — купишь новые, — я складываю руки на груди и легко распоряжаюсь его деньгами.

А взгляд Давида тем временем ползет по моим ногам, не кривясь из-за вопиющей стрелки.

Я уже поняла, что я — совсем не в его вкусе. Он найдет себе Снегурочку. Просто уже другую.

А может быть эту. Вдруг у них с Миланой потом что-то получится по-честному.

Я пытаюсь отвлечь себя мыслями о его будущем, но это не спасает. Он смотрит пристально, а моя кожа нагревается и становится слишком чувствительной. Соски снова твердеют. Между ног… Приходится стискивать бедра, чтобы потушить локальный пожар.

Я прокашливаюсь. Отталкиваюсь от столешницы и подхожу к столу-острову, чтобы присесть напротив. Так ближе, а значит опаснее. Но и разглядывать меня ему будет сложнее.

— Я не про бокалы говорил.

— А про что?

— Не думаю, что тратить время на уборку — хорошая идея.

Я слежу за движением его губ и нахожу в этом что-то магическое. На висящей на стене плазме отражаются мигающие на елке огоньки. Мы вроде бы еще проживаем новогоднюю ночь, а вроде бы она навсегда в прошлом.

— А на что тогда тратить? — И разговариваем без смысла, хотя разговаривать нам больше вовсе не о чем.

Я не достану расписку и не попрошу подписать. К сожалению, то ли карты, то ли Вика где-то ошиблись.

— На разговоры? — Давид предлагает, я в ответ фыркаю. — Хотя возможно ты права. На руинах моей жизни анекдоты в моем исполнении могут звучать не так уж весело.

— Моя жизнь тоже, знаешь, не на пике. Так что может грустные анекдоты были бы даже уместны.

Мы улыбаемся друг другу, но травить шутки почему-то не начинаем.

— А ты видел, как у твоего несостоявшегося тестя шевелились усы, когда ты его выгонял?

Я спрашиваю, потому что уверена: Давид всё видел. И сейчас расплывается в улыбке, не испытывая ни намека на стыд.

— Если я о чем-то не буду жалеть — так это об усах своего несостоявшегося тестя. Мне иногда так хотелось взяться за них и хорошенько его оттаскать…

Я представляю себе картину и прыскаю.

Чувствую, что мы вдвоем просто тянем время. Ищем предлоги. Хотим чего-то… И знаем, что не надо.

Меня затягивает во взгляд Давида. Он пьянит и манит. По коже волна за волной расходятся мурашки, а губы пульсируют, как будто он целовал их совсем недавно.

Пытаясь встряхнуться, я нахожу очередной пустой повод для бессмысленного разговора.

— Вообще, если ты думаешь, что твой Новый год был самым ужасным в мире, я могу тебя немного подбодрить…

Уверена: Давиду мой сеанс мотивации сто лет не нужен, но он вздергивает брови, имитируя удивление и заинтересованность. Я улыбаюсь застенчиво.

— Подбодри, пожалуйста.

— В прошлом году у меня было в разы хуже. Меня позвали замуж. Вот на этом пальчике красовалось кольцо, — я поднимаю руку и перебираю пальцами. Давид слушает внимательно. И смотрит тоже. — Но за неделю до Нового года мой жених решил, что ему непременно нужно проводить холостяцкую жизнь в шале с друзьями где-то в Альпах. Я отпустила. Готовилась, как дурочка. Елка. Наряд. Стол накрыт. А закончилось все тем, что накануне полуночи мне прислали видео, на котором он занимается сексом с какой-то шлюхой. — Я рассказываю свою историю и с удивлением обнаруживаю, что внутри при этом уже нет боли. Даже досады — совсем чуть-чуть. Если эта ночь нужна была, чтобы отпустить Илью окончательно — значит всё не зря.

— И что ты? — Давид, оказывается, даже в техниках активного слушания подкован. Спрашивает к месту, вызывая улыбку.

— Я? Вынесла елку на мусорку. Туда же перегрузила всю еду. Наш дворовой бомж был счастлив. Теперь здоровается со мной при каждой встрече. называет “моя королева”. — Я гордо выпячиваю грудь и кокетливо отбрасываю волосы, оголяя шею. Замечаю, как по ней скользит мужской взгляд и ныряет в слегка разъехавшийся вырез на плаще. Это… Лишнее, наверное. Но всё равно приятно.

Давид поднимает взгляд к моему лицу. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

— А ты умеешь налаживать контакты. — Даже комплимент мне делает. Сомнительный, но пофиг. Улыбаюсь шире и киваю.

— О да. Но видишь, я свой провал пережила, значит, и ты свой тоже переживешь.

Давид не спешит ни спорить, ни соглашаться. Просто смотрит на меня, немного склонив голову.

Протягивает руку над столом, ясно давая понять, что ждет от меня пожатия. И это тоже плохая идея, но я не могу себе отказать.

— Спасибо, леди эскортница, что обнадежили, — его кожа теплая и гладкая. Он легонько сжимает мою руку и покачивает. А я почему-то смущаюсь, как девочка. Но и горжусь собой тоже.

— Обращайтесь, господин застройщик.

С каждой секундой мы все опаснее играем с огнем, поэтому я вытаскиваю пальцы и соскакиваю со стула, игриво улыбаясь.

Дело в том, что я не Снегурочка и никогда ею не стану. А такая, как я, сулит много проблем. Поэтому как бы между нами сейчас ни искрило, всерьез со мной связаться он не рискнет. А в шутку… Мне вроде бы не надо.