Глава 1

Ариа Нейрис

Я родилась на планете с изменённой орбитой. Почти весь год у нас властвует долгая, пронизывающе холодная зима, и лишь на короткое время ей на смену приходит настоящее тепло. Наверное, именно поэтому меня так тянуло в библиотеку.

Там можно было снять маленькую комнату, включить мягкий рассеянный свет и проекцию окна — с голубым небом, золотистым солнцем или прозрачным летним утром. Конечно, это была всего лишь иллюзия, но иногда и её хватало, чтобы на несколько драгоценных часов забыть о вечном холоде за стенами. Я приходила туда с пледом и чашкой горячего какао, устраивалась за столом и словно исчезала из реальности, растворяясь в другом мире — более тёплом, живом и светлом.

Меня всегда тянуло к печатным книгам. Пока большинство давно пользовалось галочиталками, я по-прежнему выбирала настоящие страницы — те, что можно держать в руках, медленно перелистывать, ощущая их шероховатость и слушая тихий шелест бумаги. В этом было что-то настоящее, почти сокровенное. Мой отец был врачом, и именно в библиотеке я впервые потянулась к старым медицинским изданиям по анатомии и физиологии человека. Тогда я ещё не знала, что этот интерес останется со мной надолго.

С каждым годом бесконечные зимы давили всё сильнее. Иногда мне казалось, что холод пробирается не только под одежду, но и под кожу, заполняя собой всё внутри. Тогда у меня и появилась мечта — хотя бы раз оказаться на курортной планете Вейлара. О ней часто говорили в новостях, писали в туристических каталогах, показывали яркие рекламные ролики: тёплые океаны, длинные солнечные дни, ласковый ветер и почти непрерывное лето. Сначала всё это казалось чем-то слишком далёким, почти невозможным, красивой фантазией не для моей жизни. Но со временем эта фантазия превратилась в мечту. А потом — в цель.

Меня зовут Ариа Нейрис. Мне двадцать семь лет. Сейчас 2844 год.

Я потеряла родителей слишком рано, чтобы сохранить чёткие воспоминания об их лицах. Иногда память возвращает лишь обрывки — размытые, ускользающие, словно чужие сны. И с каждым разом всё сильнее крепнет ощущение, что в моём детстве произошло нечто такое, от чего сознание просто закрылось, спрятав часть воспоминаний слишком глубоко.

После их смерти из дома исчезли все носители с фотографиями и видеозаписями. Это не выглядело случайностью. Скорее — тщательно продуманным уничтожением любых следов, словно кто-то намеренно стирал сам факт существования нашей семьи.

От матери у меня остался только кулон с изображением семейного герба. Я помню, как она держала его в руках — бережно, почти трепетно, как будто это было не украшение, а нечто гораздо большее. Иногда она проводила по поверхности пальцами и на мгновение уходила в себя, в мысли, до которых я так и не смогла дотянуться. Она никогда не объясняла, что он значит. Отец в такие моменты лишь смотрел на неё — спокойно, с тихим пониманием и той мягкой улыбкой, в которой было больше, чем слова могли передать.

Иногда я ловлю себя на мысли, что однажды хотела бы встретить человека, который станет для меня такой же опорой, какой отец был для неё.

Мама говорила, что кулон перейдёт ко мне — как к первой дочери. Тогда я не придала этим словам значения. Сейчас понимаю: это был не просто символ. Это была часть её прошлого — скрытого, нерассказанного, унесённого вместе с ней. И вместе с ней исчезло всё знание о нём.

Я пыталась найти информацию о гербе в архивных сетях, но безрезультатно. Мне не встретилось ничего похожего — ни самих символов, ни даже косвенных упоминаний.

Я никогда не знала своих родственников. Позже, анализируя прошлое, я поняла, насколько это было странно. Но тогда, пока родители были рядом, я не задавала лишних вопросов. Нам было достаточно друг друга.

После их смерти меня перевели в государственный воспитательный сектор — место, где эмоциональная уязвимость мгновенно превращалась в слабость. Там не учили жить — там учили приспосабливаться, молчать и выживать.

Отец всегда говорил, что первым проявлять агрессию недопустимо. Но если кто-то нарушает твои границы, отвечать нужно без колебаний. Я хорошо усвоила этот принцип. Со временем окружающие начали держаться от меня на расстоянии, и меня это вполне устраивало. В подобных системах каждый существовал сам по себе, и я слишком рано приняла эту реальность.

Когда я покинула воспитательный сектор, мне было восемнадцать. Единственным, что осталось мне после родителей, был дом, в котором прошло моё детство.

Я решила его продать.

Это решение далось тяжело, но я понимала: дом не может заменить будущее. Остаться в нём значило и дальше жить среди осколков прошлого, так и не находя в себе сил идти вперёд.

Дом продали быстро. Он находился в престижном районе, а обстановка, несмотря на устаревший стиль, отличалась качеством и хорошо сохранилась. Вырученных средств хватило на небольшую квартиру в спокойном жилом секторе, полное медицинское образование и базовую финансовую стабильность на время учёбы.

Во время учёбы я работала в институтской библиотеке. Платили там немного, но эта работа давала мне главное — доступ к знаниям, в том числе к закрытым архивным секциям, куда обычно допускались только преподаватели и сотрудники. Всё свободное время я проводила среди медицинских изданий и архивных материалов.

Я выбрала профессию отца и до сих пор считаю это решение одним из самых важных в своей жизни.

Сегодня я — архитектор нейрокардиохирургии, врач высшей категории. Я работаю там, где на грани оказываются сразу мозг и сердце: восстанавливаю нейронные связи, возвращаю стабильность работе мозга, устраняю сбои сердечного ритма и, если требуется, останавливаю сердце, чтобы затем безопасно запустить его снова.

Когда автоматические системы уже достигают своего предела, я всё ещё могу удержать пациента на этой стороне жизни.

Через пять лет мне предложили стажировку в крупнейшем медицинском комплексе Земли. Это был шанс, способный определить всю мою дальнейшую карьеру, и я без колебаний за него ухватилась.

После стажировки мне предложили остаться в комплексе младшим специалистом и параллельно завершать обучение в институте. Нагрузка была предельной: долгие смены, постоянная учёба и высокая ответственность не оставляли времени ни на отдых, ни на личную жизнь.

К двадцати шести годам я полностью завершила квалификацию и осталась работать в том же комплексе уже как самостоятельный специалист. За это время я провела множество операций и накопила опыт, который позволял принимать решения быстро, точно и без лишних колебаний. Я хорошо понимала функциональную архитектуру человеческого организма и знала, как действовать даже в самых нестабильных клинических ситуациях.

Я была уверена в завтрашнем дне.

Была уверена в себе.

И впервые за долгие годы могла позволить себе настоящий отпуск за пределами Земли.