Глава 18

Тоненькая фигурка ловко запрыгивает в автомобиль. Провожаю ее взглядом из окна. Она так спешит покинуть мой дом. Глупая, еще не осознала неизбежность.

Она называет меня трупом. Возможно… соглашусь… Кем бы я ни был, человеком или вампиром, одно всегда оставалось неизменным — отсутствие вкуса к жизни. До определенного момента…

Мы все по большей части живем по наитию, выполняем запрограммированные функции, подобно роботам. И я не отличался от общей массы, был таким же серым, безликим, плывущим по течению. Куда? А нет четкой цели, нет понимания жизни, и что самое главное — себя.

Она оживила воспоминания. Заставила вспомнить о том, что, казалось, уже не имеет ко мне отношения. Тот Сальвадор умер давно, так и не отыскав смысла своего бытия. Неприметная серость, слепое блуждание по лабиринтам судьбы. И лишь одно светлое пятнышко — моя Аннабель.

Я родился и вырос на окраине маленького испанского городка, где в наши неокрепшие умы с детства вкладывали мысль — мы лишь мусор под ногами влиятельных господ. И высшая степень везения — это если нам удастся получить работу у какого-то вельможи. Тогда не надо будет думать о хлебе насущном ежедневно. Живот будет наполнен. И это все? Сытый желудок — предмет мечтаний? Это смысл жизни? Я не понимал. Но когда сгорел дом господина, на которого работали отец и мать, а я пробирался к домам богачей, чтобы упоенно покопаться в объедках и обнаружив что-то более-менее съестное, утолял голод, избавлялся от рези в животе, а потом нес свой улов домой, чтобы порадовать родителей, двух братьев и сестру, задумался вновь. А может, вот он, смысл жизни? Ведь я ощущаю радость, глядя, как родные ужинают объедками. И пусть у этого счастья есть стойкое ощущение горечи и неправильности происходящего, но возможно… так и должно быть? Ведь иного я не знал, мне не было с чем сравнивать. Я был весьма необразован, загнан в капкан предрассудков и стереотипов мышления того времени. Родители неустанно повторяли, что тратить силы на такую ерунду, как обучение, глупо. Мы жили в смутное время вечных войн и кровопролитий, и если ты выжил, то уже счастливчик.

Не скажу, что я страдал. Даже ощущение вечной пустоты в желудке стало обыденностью. Я жил в привычном окружении, так существовали все в нашей округе, и у некоторых семей дела обстояли гораздо хуже. Так что я воспринимал действительность, как данность. Но все же не понимал смысла такого существования? Просто плыть по течению? Попытаться что-то изменить? Но даже если у меня появится работа и еда на каждый день, как это изменит мой мир внутри? Как научит чувствовать вкус жизни? Где та радость, что заставляет биться сердце? Где те эмоции, что помогают свернуть горы? Внутри меня была тьма, ее я ощущал всегда, и за ней не было просвета. Не было той путеводной звезды, которая бы указала мне дорогу.

Констанцию я знал всю сознательную жизнь. Лачуга ее семьи находилась прямо напротив нашей. Мы вместе выживали и взрослели. Она была красива, своенравна, со своим особым стержнем. Любовь… для меня всегда это был миф. Даже будучи человеком, я был насквозь пропитан цинизмом и лишен любых подобных глупых фантазий. Было влечение, похоть, привязанность, установленные обществом рамки. Собственная потерянность, войны, голод, я не видел будущего, его не было. Беспросветная чернота и четкое осознание, что завтра может не наступить.

Когда оказалось, что Констанция носит от меня дитя, нас поженили. Я не противился. Так правильно. Я к ней привык. Хотел ее. Мы знаем друг друга слишком хорошо. Отличная основа для брака. А Констанция была рада, что отец не успел принудить ее торговать телом на улице, предлагая себя за гроши посетителям питейных заведений. К тому времени ее родитель опустился на дно алкогольного дурмана, и в поисках очередного стакана готов был продать все и каждого. Во мне она видела свое спасение.

Мы уехали в столицу. Констанция стремилась к лучшей жизни, а я все пытался найти тот свет, без которого продолжал тонуть в черноте бытия.

Роды у жены принимал сам. Не было денег. А тот врач-пропойца, что жил по соседству с нашим новым жилищем, скорее калечил, чем приносил пользу.

Первый крик Аннабель перевернул сознание. Я понял, для кого теперь живу. Крохотная девочка с белоснежными волосиками и черными глазами, она смотрела на меня и истошно вопила. И впервые в моей душе что-то всколыхнулось, грудь сжало от нового щемящего чувства. Это любовь? Определенно да, к моей доченьке, которую надо защищать и оберегать. И ни в коем случае не допустить лишений и голода на ее пути. Испытав все на собственной шкуре, я жаждал оградить дочурку от любых невзгод. Ее детство должно быть иным. Я отец, и это первое, что мне понравилось в этой жизни. Я нашел цель, и мир слегка поменял очертания, во мне проснулся дух борьбы. Ради нее хотелось сотворить невозможное.

Смотрел в крохотное личико, умилялся каждому жесту, трогал пальчики, ножки, осознавал, у дочурки никого нет, она полностью зависит от меня. Наступил переломный момент моей человеческой судьбы.

Перед глазами у меня стоял пример — мое собственное детство. И я отталкивался от этого. Четко знал, как поступать не следует. Все ремесленные профессии отмел сразу. Мне надо было стремиться ко дворцу, только там есть реальные монеты, там возможности.

В восемнадцать лет я начал жизнь с иного листа. Дочурка была смыслом и целью моего существования, иного я не видел. Я устроился младшим конюхом во дворец. По сути, был парнем, который днями и ночами ковыряется в навозе. Но даже эту должность было не так просто заполучить. Я осваивался при дворе, наблюдал за укладом и строил планы, как вылезти из навозной кучи. А пока, пропитанный смрадом, возвращался домой, а перед этим долго отмывался в реке, чтобы не страшить семью своим запахом. Ночью давал жене поспать, а сам сидел с малышкой. Порой и моя кроха позволяла мне вздремнуть.

Так продолжалось два года. Меня повысили до просто конюха, и навоза в моей жизни стало немного меньше. Аннабель росла смышленым ребенком, не болела, была очень активной и обожала меня. Она чувствовала, что иду, выбегала из дома и смотрела вдаль на дорогу, по которой я возвращался домой. И только завидев, бежала навстречу, обнимала крохотными ручками и требовала, чтобы все время я уделял исключительно ей.

Констанция сетовала, что мы живем в навозной куче. Что она, кроме домашней работы и Аннабель, больше ничего не видит. Потом поворачивалась, смотрела на меня проникновенно.

— Ты можешь больше, Сальвадор, — проводила рукой по моей щеке, — Верю в тебя…

Ей больше некому было верить…

А я… сказать, что почувствовал вкус жизни… нет… делал… что должен. У меня появилась цель, но чернота внутри не исчезала. Мое сердце билось ради Аннабель, ради ее будущего, которое не должно проходить на обочине жизни. Моя девочка будет ходить в шелках и никогда ее лица не коснется печать страданий.

В жизни каждого бывают судьбоносные встречи. Моей оказалась встреча с Гаспаром, королевский советник, которого боялись в замке, как самого черта. Никто не знал, сколько ему лет, но он выглядел слишком молодо для занимаемого им положения. Сколько я тут работал, о нем всегда отзывались с ненавистью. Высокий, статный, он вселял ужас одним только взглядом. А меня, наоборот, он интриговал. Была в нем какая-то тайна, которую хотелось постичь. Но для него я был пустым местом, черную челядь не замечают, и за малейший проступок подвергают изощренным наказаниям.

В тот день я выводил коней из конюшни. Неведомая сила заставила обернуться. На башне сидел стрелок с арбалетом, он целился в королевского советника, который стоял в окружении своей свиты. На раздумья времени не осталось, я кинулся вперед, никто не ожидал от меня такой наглости, никто не успел среагировать, и мы вместе с Гаспаром полетели в грязь. А в то место, где находилась его голова, вонзилась стрела.

Меня тут же схватили и начали избивать.

— Стоп! — приказал королевский советник. — Отпустите парня.

Подошел ко мне, одежда заляпана в грязи, а он ни на грамм не утратил своего величия. Взгляд пробирает до костей, словно не смотрит, а разбирает на молекулы и атомы, изучает всю подноготную, пробирается в душу и по-хозяйски копается в самом сокровенном. Я не отвел взгляда, смотрел отрыто. Я ничего плохо не сделал, моей вины нет.

— Ты не ведаешь страха, — протянул задумчиво. — Смерть тебя любит.

Я лишь пожал плечами.

— Воин… не конюх. Отныне будешь служить в королевской армии, — развернулся и пошел прочь.

Его слова я пойму намного позднее. А тогда я был рад, что получил шанс проявить себя. Моей целью на тот момент, было заработать как можно больше монет. Я не хотел, чтобы моя семья корчилась в голодных судорогах. Констанция испила эту чашу с лихвой. А наша дочь получит от жизни все. Только так, иного варианта я не рассматривал.

Я не стремился к власти, не жаждал титулов и не завидовал вельможам. Мне было это безразлично, но я упорно рвался в бой, проявляя себя. Никаких эмоций, лишь голая логика, чеме большего добьюсь, тем вернее смогу обеспечить семью. В низах живет только нищета, потому надо карабкаться наверх. Получая очередное повышение, я не ликовал. Не шел с соратниками отмечать, я бежал домой к моей Аннабель, которая неизменно стояла у дороги, высматривая меня.

— Смотри, малышка, что я тебе принес! — показываю ей куклу, которую сделали специально для нее по моему заказу.

— Спасибо! Но, пап, ты главное — всегда возвращайся, — целует меня в обе щеки.

Ей тогда исполнилось шесть лет.

Мы переехали в новый дом. Не намного лучше, но все же. Констанция получила несколько новых платьев. Заметно расцвела, и более я не слышал от нее упреков.

— Ты им всем еще покажешь, — страстно шептала мне на ухо ночами, — Сальвадор, я верю в тебя…

Тогда она не лгала…

А я отправлялся в новый поход. Рвался в бой, и страх действительно был мне неведом. Смерть, я ощущал ее прикосновение, знал, за кем из воинов она придет в этот раз. А меня она словно опекала, ограждая даже от ранений.

Гаспар взял меня под свою опеку. Он обучал разным наукам и языкам, вел со мной беседы, уделял слишком много времени безродному солдату. Да, я был под его покровительством, хоть в таком на войне и не нуждался. Я изобретал стратегии, придумывал маневры, и с каждой новой победой, поднимался вверх. Цель обеспечить дочь всем была близка.

Испытывал ли я что-то, убивая? Нет. Получал ли удовольствие от битв? Нет. Я все еще искал вкус жизни. Но все было серым и лишенным любых оттенков эмоций. За несколько лет я прошел путь от рядового солдата до командира роты. Попутно любое свободное время посвящал учебе. Меня не устраивали вечные походы. Я хотел проводить время с дочерью. Я не боялся почить на поле, кидался первым на врага, но не видел в этом смысла. Мне казалось, можно победить хитростью, переговорами. Ощущение отрешенности от этого мира только росло. Словно я не принадлежу к нему, не понимаю стремлений людей, но при этом вынужденно живу по этим законам, подчиняюсь им.

Я захотел сам издавать законы, или управлять теми, кому они подвластны. Снова никаких эмоций, лишь логически обусловленные желания. Следующий шаг — приблизиться к королю.

Несомненно, в моем восхождении свою роль сыграл Гаспар. Он показывал мои проекты, представлял меня приближенным, а дальше все зависело от меня. Не скажу, что это было трудно. Я не знал страха и волнения, просто шел к цели, и все получалось легко и непринужденно. Мои заслуги в бою, награды, имя, все играло на руку. Я погрузился в водоворот дворцовых интриг.

Когда Аннабель исполнилось двенадцать, мы перебрались жить во дворец. После одних успешных переговоров, позволивших заключить очень выгодный союз, король назначил меня военным министром. Что породило ряд недовольства, слишком неопытен, слишком молод. Меня это не заботило. Радовало только то, что моя дочь дружила с королевскими детьми, имела лучших преподавателей, абсолютно ни в чем не нуждалась. Моя маленькая принцесса. И теперь я мог проводить с ней больше времени, путешествовать по городам, открывать для нее мир.

Она была смышленой, схватывала все на лету, стремилась к знаниям. И при этом оставалась такой же улыбчивой девочкой, которая не переставала ждать своего отца. Констанцию дочь любила немного иначе. Мать была для нее подружкой, с которой можно весело провести время. А вот все тревоги и невзгоды она посвящала только мне.

Жена безумно любила дочь. Она никогда не ставила свои интересы превыше Аннабель. В этом у нас всегда было незыблемое правило — благополучие нашей принцессы на первом месте.

У нас с Констанцией, в принципе, не было склок и скандалов. Мы все решали путем мирных переговоров. Жена расцвела при дворе. Блистала и ловила восторженные взгляды. Я не восторгался, но был вполне доволен своим браком. Даже когда застал ее в постели со старшим сыном короля. Парню шел уже двадцать пятый год, и он спал и видел, когда папенька соизволит отойти в мир иной.

Позже у нее будет множество любовников, одни для дела, другие для удовольствий. Констанция влилась в жизнь дворцовых интриг, словно нашла свою стихию.

— Это всего лишь тело, душой я с тобой, — сказала мне тогда.

Ничего во мне не дрогнуло. Не было ревности. Обвинений. Мы обсудили все и пришли к соглашению, что такие отношения нас более чем устраивают.

К тому времени я не знал иного тела, кроме своей жены. Я хранил верность. Не из каких-то благородных побуждений, просто не ощущал острой потребности в животном спаривании. А когда получил, можно сказать, официальный карт-бланш на измену, в голове родился вопрос: «Возможно, в других женских объятиях я почувствую вкус жизни?». И я начал дегустировать женские тела, пробовать и смаковать их как вино, иногда дорогое и изысканное, а иногда дешевое и кислое. Я познавал новые техники, постигал науку ласк, скорее, с точки зрения исследователя, чем похотливого самца. Это был просто новый опыт. На первом плане все равно была семья.

Секс воспринимал как потребность, как науку, но никогда страсть не стояла во главе. Есть техника, механическое удовольствие, не более. И если близость с женой была еще перемешана с привычкой и доверием, то, остальные любовницы, проходили сквозь меня как безликие тени.

Констанция же получала удовольствие от полученной свободы. Хотя, надо признать, ее действия были всегда направлены во благо нашим интересам. Никогда она не шла против интересов семьи. Мы продолжали быть командой. И на первом плане все равно были интересы дочери. Я старался, как мог, оградить ее от дворцовой грязи. Времена были другие, нравы иные, опасность подстерегала за каждым поворотом. Но Аннабель была слишком смышленой, ни разу не позволила усомниться в себе.

— Пап, не стоит переживать, думаешь, в пансионате будет по-иному?

Изрекла с ласковой улыбкой, когда я заикнулся о дорогостоящем пансионате для девочек.

— Чем строже правила, тем больше грязи творится за кулисами. Тебе ли не знать. А тут уже от человека зависит, хочет ли он измазаться, или все же обойдет нечистоты стороной. И как бы ты ни оберегал, если грязь манит, то запреты только подстегнут в нее вляпаться.

Ей тогда было шестнадцать. У нашей семьи было все, что можно пожелать. Мы прочно закрепились во дворце, имели власть, статус, и все блага, чтобы ни в чем себе не отказывать. И если нас с Констанцией завистники недолюбливали, то в Аннабель просто души не чаяли. Она как-то умела найти подход к каждому. Ее улыбка обезоруживала и как ластиком стирала любой негатив.

Гаспар стал нашим соратником. Его нисколько не заботило, что со временем на первый план вышел я, а его, наоборот, немного отстранили от дел. Он радовался каждой новой победе. И был всегда желанным гостем у нас. Он души не чаял в Констанции и Аннабель, задаривал подарками, проводил с ними время, и всегда стоял на страже их интересов.

Я был посвящен в тайны Гаспара, его планы. На то время мы были действительно командой, семьей, взаимоуважение и понимание царило между нами. Настало спокойное время, жизнь текла в привычном русле. Но я по-прежнему не ощущал вкуса к жизни.

— Пап, вот у нас все есть, да? — мы запрыгнули на сноп сена и смотрели на звездное небо. — А ведь ничего нет… — протянула задумчиво.

Тогда дочери было семнадцать.

— Ты чего — то хочешь? Что — то тревожит?

— Нет, не совсем, — но ее тревожило, грызло поедом. Я это чувствовал. — Вот смотри, мы сейчас имеем все, красивые, молодые, а пройдут годы… всё скоротечно… и уже ничего не будет. Смерть сравняет всех. А ведь она так близка…

— Девочка моя, ты так молода, рано думать о подобных вещах, — прижал ее к себе, поцеловал в щеку.

— Молодость скоротечна…

Тогда мы еще долго говорили о жизни, вели философские беды. Впрочем, это было нашим стандартным времяпровождением. На ее слова я не обратил должного внимания.

А через год в день своего совершеннолетия Аннабель исчезла. Моя девочка оставила записку, понимала, что с ума сойдем от тревоги.

«Родные, не волнуйтесь за меня. Со мной все хорошо».

А мы не находили себя места. Подняли вверх дном дворец, город, окрестности. Аннабель словно растворилась в воздухе. Не было следов. Ничего. Я не знал, что думать, изводился. Констанция ходила бледная, с заплаканными глазами, вечно трясущимися руками. Страх и какое-то жуткое предчувствие необратимости витало над нами.

Аннабель появилась ночью. Через три месяца боли и отчаянных поисков.

Я успел только открыть глаза, увидеть ее улыбающееся лицо. Далее запястье пронзила боль, смерть прикоснулась ко мне, объяла бархатом тьмы. И сквозь туман черноты, я услышал голос дочери:

— Пап, прости, иначе нельзя. Я хочу вечность разделить со своей семьей.