Глава 24

Похороны. Это слово отзывается во мне траурной мелодией. Даже оплакивая дочь, я не ощущал такой разъедающей боли. Все организовал Гаспар. Мы с Артасом до последнего были рядом с ней. Волк ушел, лишь когда я самолично мыл и одевал свою звезду. Я выбрал для нее ярко-алый наряд. Прекрасная, будто живая. Вот сейчас она откроет глаза и посмотрит на меня с ненавистью, сверкнет глазами, полоснет по сердцу. Иллюзии. Я погряз в них. Хватаюсь за них, иначе край, бездна, тьма… но иная, не моя, та, из которой нет возврата.

Я стою на берегу реки в стороне от всех. Любое общество мне чуждо. Чуть поодаль Артас обнимает Мишель. Кай рядом с ними. Парня хотели оставить дома, но он слишком взрослый для своих лет. Настоял на своем. Он знает гораздо больше нас всех взятых, но не скажет ни слова. А ведь он единственный, с кем бы я сейчас хотел побеседовать.

На плоту стоит деревянный черный гроб. И там она… моя Кэрол. По бокам горят факелы. На небе не одной звезды, и лишь полная луна освещает наше горе.

Собралось много оборотней и вампиров. А я хочу их всех прогнать. Толпа мешает. Хочу один отправить ее в последний путь. Сдерживаюсь. Подхожу к Кэрол. Покрываю ее лицо поцелуями. Кровавая слеза падает из моих глаз ей на щеку. Скатывается вниз к губам. Она само совершенство.

Как многое я бы отдал, чтобы повернуть события вспять. Чтобы уберечь ее. До сих пор я многое ей не сказал. Но время бежит, невзирая на наши страдания. Ему все равно. Неуемный поток не останавливается, сметая любые горести, слезы, счастье.

Гаспар меня оттягивает. Надо дать всем попрощаться. Сдерживаю боль, что взрывается во мне, разрывает, лишает рассудка.

Они прощаются. Слезы. Их так много. Горе плотным туманом повисло в воздухе. А если расчет неверный? Может, остановить все, пока не поздно? И только я собрался побежать к ней. Вытащить из гроба и убежать. Не знаю куда… просто с ней…Как маленькая детская ручка скользнула ко мне в ладонь.

— У тебя все получится, Сальвадор, — Кай смотрит на меня снизу вверх, своими огромными глазами.

— Она…там…

— Ваше счастье стоит слишком дорого, — изрекает, глядя на Кэрол.

Он не плачет. Лишь изредка вздыхает, словно умудренный годами старец.

— Огонь освобождает! — сказал Гаспар.

И в этот момент мне захотелось свернуть ему шею. Удержал Кай.

К прощальной речи подключается Норберт, что — то говорят Артас, Мишель, еще кто — то. Я не могу сказать ни слова. Отстранился. Мой взгляд сосредоточен на ней. Я там рядом. Когда они спустили плот на воду и подожгли, я почувствовал, как загорелась моя душа. Едким, удушающим, ядовитым огнем. Пламя лижет ее тело, уничтожает красоту. Ярко — оранжевые языки полыхают на реке, съедают ее. И я корчусь там вместе с ней в пламени адского сожаления. Молю меня простить. И тут же понимаю, что нет, и не может быть мне прощения.

— Сальвадор, нет, — Кай снова меня останавливает.

Это древняя традиция — сжигать почивших вампиров. Так они освобождаются от грехов этого мира, сбрасывают оковы. У нас считается, что огонь очищает, высвобождая душу из пут бытия. Но не Кэрол же! Я был глупцом, если считал, что спокойно это выдержу! Вот и Артас валяется на земле и дико, утробно воет. К Мишель подошел Норберт и поддерживает ее.

— Успокой маму, — говорю Каю.

— Ты не наделаешь глупостей? — смотрит на меня, словно отец на нерадивого отпрыска.

— Нет.

— Пообещай!

— Обещаю.

Я уже ничего не могу сделать. Языки пламени забрали у меня все, что от нее осталось. А останки потонут в воде, она, как и огонь, очищает. Вода и огонь, путь вампира в иную, лучшую жизнь. Только в реальности все иначе, я вижу, как гаснет свет моей звезды. И мир превращается в черное обугленное ничто.

Мне бы успокоить Мишель. Кэрол бы этого хотела. Но я ни на что не способен. Похороны подкосили, лишив ориентиров.

Кай справился. Обнял мать, и она тут же успокоилась в его маленьких ручках. Артас тоже подошел к ним, и они так и стоят, обнявшись. А я кручу на пальце свое кольцо с ее глазами. И вспоминаю… ее… ведь кроме воспоминаний у меня больше ничего не осталось. Или? Горе мешает увидеть тонкую нить надежды, хрупкой, и кажется, совсем несбыточной.

Не помню, как они все ушли. Что — то мне говорили, прощались. Не слышал. Я уже не тут. Смотрю на реку, огонь погас. Смотрю вдаль. И мысли только о ней. Мысленно держу ее за руку. Не отпускаю. Глубокая черная ночь. Ветра нет. Есть лишь запах потери, удушающий, лишающий воли и медленно уничтожающий. Прямо сейчас я превращаюсь в ходячий труп, каким она меня всегда видела.

На небе одна за другой начинают вспыхивать звезды. Будто чья — то невидимая рука их зажигает.

— Ты не выполнил моего последнего желания. Пытался сделать меня вампиром, — за спиной раздается голос. Проливается бальзамом на разорванное в клочья, утопающее в горе, сердце.

Оборачиваюсь. Она стоит. В окровавленном свадебном платье. Прозрачная.

— Любым способом удержать, — пожираю глазами ее силуэт.

Боюсь пошевелиться, боюсь спугнуть. Только бы не исчезла.

— Не надо удерживать, Сальвадор, — качает головой. — Отпусти меня…

— Никогда, mi estrella…

— Это месть твоя? — качает головой.

Ощущаю от нее вибрации гнева. Жадно вбираю их. Я так долго смотрел на нее, безмолвную, так долго чувствовал, как вытекает жизнь, что сейчас любые проявления эмоций для меня сродни подарку небес. Пальцы покалывает, так хочу прикоснуться, заключить в объятия и никогда больше не отпускать. Только не могу дотронуться, могу лишь созерцать, говорить. И я этому рад. Несказанно счастлив. После всепоглощающего, бесконечного горя я так жаждал ее увидеть. Опасался, что огонь не высвободит душу и ничего не выйдет. Она исчезнет без следа. И теперь, когда все получилось, пусть так, но она со мной.

— Нет, — мне сложно говорить, я все еще охвачен эмоциями. Я вижу ее. Смотрю и не могу налюбоваться.

— А как это называется? Ты ведь хотел моих мучений. Смерти моей недостаточно. Теперь привязал меня к себе. Зачем, Сальвадор?! Все закончено! — повышает голос, на лице отпечаток боли. — Забудь и отпусти!

— Mi estrella, еще ничего не закончено.

Я хочу ее утешить и не знаю как. Ее боль осязаема, она живая. Теперь любая эмоция воспринимается острее. Я чувствую все. Наша связь становится крепче. Прочные нити, по ним пробегает энергия, от меня к ней и обратно.

Только Кэрол ослеплена горем. Она не может принять реальность. И не чувствует ничего.

— Ты привязал меня как собаку к себе. Даже будучи вот такой, — смотрит на свою прозрачную руку, — Я не могу далеко уйти. Даже брата увидеть не получается. Даже после смерти у меня нет свободы. Я застряла между мирами. Ты хоть представляешь каково мне?

— Увидишь брата, обещаю. И я найду способ все изменить, — а сам сгораю от желания притронуться, ощутить бархат ее кожи. Но ее бессилие и мне передается, впитываю ее боль, и сам схожу с ума. Но пусть лучше страдания разорвут меня на части, чем я ее отпущу.

— Он меня не увидит! Меня никто не видит, кроме тебя! Дрянная связь! Разорви ее немедленно! Вы сожгли мое тело! Почему душу пощадили?! — трет глаза. — Я даже заплакать не могу. Ничего не могу! Ты хоть попробуй представить, как это!

— Я все ощущаю, Кэрол. И если ты успокоишься, тоже сможешь почувствовать гораздо больше, — отчаянно борюсь с горечью. Не даю ей окутать и мой разум. Если поддамся, то мы пропадем.

— Зачем мне эти чувства? Я должна идти дальше! — подходит ко мне ближе. Закрывает глаза. Такая прозрачная, что я вижу очертания деревьев сквозь нее, и при этом она пропитана невероятной энергией. Живой.

— Нет. Твой путь тут еще не закончен.

— Ты знаешь, как все исправить? — смотрит с укором.

— Найду способ, — отвечаю уверенно, хоть таковой уверенности у меня нет. Не представляю, в каком направлении идти и что делать. Но я полон решимости сделать невозможное. И эта уверенность должна передаться ей. Но Кэрол ее отталкивает, она намеренно блокирует любые мои эмоции.

— Открой глаза! Его нет, этого способа! У меня нет тела. Ничего от меня уже не осталось. Отпусти мою жалкую, растоптанную душу! — опускается рядом со мной на траву. Ее карие глаза, они поблекли, их полностью затопила скорбь.

— Кэрол, это бессмысленный разговор. Мы связаны. И я никогда по доброй воле этого не сделаю.

— Это все из — за Кая, да? Он сказал не отпускать. Но ведь он ребенок, Сальвадор, пойми! — вскакивает и начинает вокруг меня круги наматывать. А у меня так и не появились силы просто с земли подняться.

— Кай видит и чувствует гораздо больше нас. Он не оплакивал тебя. Ты знаешь почему? Потому что ты жива, mi estrella.

— Жива? Серьезно? — лицо искажено злобой. — А почему тогда я не могу до тебя дотронуться? — проводит рукой сквозь меня. И будто пропускает разряды тока.

— Я чувствую твои прикосновения, — слова даются с трудом, тело все еще вибрирует от ее касания.

— Врешь! Все ты врешь! Я ничто! Пустое место! Непонятное, едва заметное пятно! — проходит сквозь меня, несколько раз, мечется, как молния. А с моих губ срывается стон. Будто душу обволакивает, нервные окончания задевает, эмоций столько, что мое сердце купается в них.

— Пусть гнев уйдет и ты все почувствуешь.

Снова садится напротив меня. Проводит рукой по моему лицу. Хочу взять ее руку, расцеловать пальцы. И не могу. Пытка. Я готов вечность терпеть любые муки, только пусть будет рядом.

— Сальвадор, прости меня за смерть твоей дочери. Прости, пожалуйста, — голос стал смиренным. — Прости и отпусти. Давай попрощаемся, и на этом все. Мне пора туда, — неопределенно машет рукой.

— Я простил тебя, — вздрагивает. — И нет во мне жажды мести. Ты знаешь, я не лгу. Идти? Ты ведь даже не знаешь, куда. Все дороги закрыты. Кроме того пути, что изначально тебе предначертан.

— Если ты меня отпустишь, я увижу свет. Я не хочу так! Не хочу во тьме! — и столько мольбы и отчаяния в ее глазах. Она режет, кромсает меня на куски. Но я не могу уступить.

— Ты озаришь тьму. Будешь подле меня.

— Как я могла полюбить такого монстра, — закрывает лицо руками. — Сальвадор, ты чудовище, нет, еще хуже — безжалостный палач.

— Что ты сказала? — переспрашиваю онемевшими губами.

Закрывает рот ладонью. Мотает головой.

— Я пала на самое дно, — с этими словами растворяется в пространстве.

Эти слова, сорвавшиеся с губ, они стали и для нее откровением. Она вернется ко мне из плоти и крови. Сейчас я уверовал в это еще сильнее.