Глава 34.

Прошло полгода.

Лето приближалось к концу. Дневной зной к вечеру сменялся приятной вечерней прохладой. На днях, когда бродила по лесу, собирая травы: крапиву, лопух, подорожник, мать-и-мачеху, валериану, нашла отличные кусты шиповника. Сегодня целенаправленно пришла за ним. Уже наполнила два туеска. Стою, обрываю очередную ветку, набирая третий.

Воины альфы обратились в звериную ипостась и развалились в ажурной тени векового дуба, их мохнатые бока мерно поднимаются во сне. Охранники… Помощи в сборе лекарственного материала от них ждать не приходится, даже помочь поднести никогда не берутся. Вот, мой альфа-волк, когда, бывает, бегает со мной вместо этих двоих высокомерных вояк, частенько тащит в зубах мою корзину или мешок до самого моста через реку.

Сегодня я жадная на плоды. Люблю пить настой из шиповника просто так, не для лечения, а вместо компота. Конечно, не более одной плошки в день, с учётом опасной силы этого напитка. В общем, пока не оборву все кусты не успокоюсь. Эх! Помощь с доставкой не помешала бы… Но альфа не жалует меня своим обществом. С тех пор, как памятным зимним вечером он ушёл из спальни, по моей просьбе, альфа-мужчину я видела только в главном зале на общих обедах, да случайно, издалека. Куляра просто цветёт от счастья и во время обедов старается не смотреть на тот конец стола, где обычно сижу я. А вот, альфа-волк нередко крутится неподалёку, но чаще предпочитает оставаться невидимым, чем приближался даже на расстояние вытянутой руки.    

Я до сих пор стыдилась и не любила вспоминать депрессию, которая случилась со мной минувшей зимой. Несмотря на то, что обучалась медицине, к душевным болезням я, как и многие, подсознательно относилась, как чему-то, не то, чтобы позорящему, но такому, что навсегда вычёркивает человека из нормального общества.

Как-то, в прежнем мире, мы с бабулей проведывали одну женщину. У несчастной утонул ребёнок. Бабушка объяснила мне, что у неё болит не тело, а душа. Я не смогла этого понять, но очень испугалась чёрной тоски во взгляде нашей пациентки. Однако, самое страшное случилось потом. Женщина так и не выбралась из плена душевной болезни, которая случилась из-за постигшего её горя. В бесконечном отчаянии, мозг просто отказался принимать правду. Через время пациентка, казалось бы, была деловита и весела, но бабушка сказала её родным, что не сможет помочь. Я не понимала: что не так? А потом услышала, как больная разговаривала с сыном, будто бы, он был жив и находился рядом. Это потрясло меня. Моя всесильная бабуля-знахарка не смогла помочь! Женщина, казалось, была здесь, с виду здоровая и невредимая, но она ушла жить в выдуманный мир. Семья потеряла её. Думаю, именно после того случая ко мне пришли бессилие и страх перед любым душевным недугом, и это осталось со мной и в этом мире.

Но, что касается депрессии, то я была уверена, что эта напасть может настигнуть только слабых духом, неуравновешенных и ленивых бездельников.  И никогда… Никогда! Не предполагала, что сама заболею чем-то подобным.

Помню, как невероятно тяжело было выбраться из того состояния. Спасли меня работа и Дарика, по прозвищу «дама без шляпки», истинная одного из воинов альфы, которая тоже проживала в нашей усадьбе. Она приходила ко мне каждый день и всякий раз выдумывала новый способ, пытаясь порадовать или развлечь меня. Когда очередной раз не получилось, она прошептала в отчаянии:

- Ну ты какая же ты у нас царевна-Несмеяна, Сонька!

- Как ты меня назвала? – я вынырнула из своего безразличного состояния и пристально посмотрела на молодую женщину.

- Царевна-Несмеяна. Сказка такая есть. Хочешь, расскажу? – обрадовалась Дарика.

- Не надо, Даша. Я знаю эту сказку. Ты ведь Даша? – еле слышно спросила я.

- Соника… Соня?! Моя Соня?

Я только кивнула.

Так мы и встретились с моей единственной подругой из прежнего мира, которая исчезла накануне школьного выпускного. Она тоже оказалась в теле десятилетней девочки, очень больной на тот момент. Из-за высокой температуры прежняя личность малышки просто сгорела и вместо неё оказалась Даша, но на восемь лет раньше меня, поэтому сейчас подруга была на восемь лет старше. В новом мире Даша выросла в семье служивого в каком-то чине. Её незнание языка и дезориентированность приняли за последствия тяжёлой болезни.

На людской территории Дашка успела стать третьей женой старого богатого торговца, который первых двух жён уже похоронил и имел от них достаточно наследников, поэтому третью, молодую, жену взял исключительно для статуса и развлечения. Родители были счастливы отдать дочь за очень состоятельного человека.

- Мама уговаривала, что он жалеть меня будет и любить, потому, что намного старше. – вздыхала Даша.

Она мужа терпеть не могла, но моталась с ним по всем длительным деловым поездкам, поскольку экономный благоверный опасался подцепить нехорошую болезнь от случайных женщин, да и платить им не хотел. Собственно, так подруга и оказалась в том поезде, на который напали оборотни. Муж погиб, а её захватили в плен.

С появлением Дашки, я будто семью нашла. Да и она тоже. Вставать начала. Поела.

А тут позвали на помощь в родах. Сначала появились мысли: «Как я устала… Рожали же как-то раньше без меня…». Но я отогнала их, потому, что знала: без меня чаще всего умирали. Я не простила бы себе чьей-то смерти, учитывая, что реально могла помочь. Это оказалось сильнее душевной болезни. Поднялась и пошла.

Сразу после родов, случилось тяжёлое воспаление лёгких у одной человеческой женщины, а у другой – гнойный отит. Люди – не оборотни, они болеют. Внезапно, после того, как поток новых пленниц с людских территорий резко иссяк, мои знания оказались очень нужны и востребованы. Свободного времени, чтобы предаваться унынию мне просто не оставили.

В прежние времена двуликие вышвырнули бы тяжелобольную человеческую самку из дома, по доброте душевной могли даже шею свернуть, чтобы быстрее сдохла и не мучилась, а потом, с чистой совестью купили бы себе новую. Но, в изменившихся обстоятельствах, оборотни бежали за мной, даже, если их нежная человеческая самочка всего-навсего чихнула.

Со временем нарисовалась новые проблемы. Двуликие впадали в другие крайности. Они чрезмерно кутали женщин, заставляя тепло одеваться даже летом или обкармливали до ожирения, а самое ужасное - часто держали взаперти, без солнца и свежего воздуха, опасаясь похищений. Последним грешили особенно небогатые и слабые оборотни. У них очень часто отнимали самок.

Подобное повышение ценности принесло бедным пленницам мало хорошего, более того, стало смертельно опасным. Без свежего воздуха, при отсутствии движения, лишнем весе, состояние здоровья женщин становилось таким, что на благополучные роды надежды почти не оставалось.

За минувшие полгода мы с Дашей обошли усадьбу за усадьбой в городе и познакомилась со всеми нашими девушками и женщинами, с которыми не встречались до этого. Приходилось постоянно бороться с перегибами в поведении двуликих по отношению к человеческим самкам.

Кроме того, я вела непрекращающуюся войну с Гером.

Мальчишки в воспитательном доме теперь всегда были более-менее сыты и худо-бедно одеты. Но этот изверг, главный воспитатель, и его помощники продолжали издеваться над человеческими детьми, называя это воспитанием.

Мальчиков постоянно строго контролировали, и на занятиях, и во время тренировок. Даже в спальне, во время сна, с детьми дежурил надзиратель.

Воспитанников наказывали за малейший проступок: били розгами, лишали обеда, запирали в подвале, например, за отсутствие достижений в учёбе и на тренировках.

Кроме того, Гер регулярно проверял мальчиков на преданность и на знание законов и правил двуликих. Главный воспитатель требовал у детей оценить тот или иной поступок, ситуацию, мнение. При этом, отвечая, свою точку зрения ребёнку нужно было доказывать. За неправильный, с точки зрения Гера, ответ также полагалось наказание.

Я была убеждена, что каждому воспитаннику, не раз и не два, довелось вытерпеть очень жестокую порку за какую-нибудь провинность, неправильный или неполный ответ на испытании. Такова была методика Гера… Заставить его действовать иначе я не могла, но пыталась хоть что-нибудь сделать. К примеру, вмешивалась и останавливала порку, если оказывалась в усадьбе Гривастых, на территории которой был организован воспитательный дом, во время наказания. Но дети сами попросили меня не делать этого, потому, что всякий раз экзекуцию проводили снова, начиная всё сначала, едва я уезжала.

Однажды, я увидела, как два воспитателя привязали юношу к столбу и хлестали его мокрыми розгами. Паренёк молчал, только постанывал, стиснув в зубах палочку. Его секли до первых капель крови. Я уже знала, что воспитанник молчал потому, что стоило ему издать хоть звук, и порку продлили бы на некоторое количество ударов, при этом его секли бы ещё сильней. И так могло продолжаться много раз! И каждый раз порка становилась бы всё более и более жестокой.

Я готовила и привозила для мальчиков мази, настойки для примочек и другие лекарства и собирала подробную информацию о жизни детей, набираясь фактов и смелости обратиться к альфе.

Почти каждый день я видела альфа-мужчину в Главном зале во время общего обеда и планировала подойти к нему с разговором о воспитательном доме после трапезы.

Сделать это оказалось для меня совсем непросто, несмотря на острое сочувствие к детям.

Первые три месяца, после случившейся со мной депрессии, я, если и спускалась к обеду в Главный зал, никогда не смотрела на альфу. Не просто не хотела – физически не могла повернуть голову в его сторону. Словно, так защищалась от боли, прежде всего - душевной. По этой же причине, я тогда не оставалась в зале, для общения после трапезы.

Потом, сама не заметила, как начала поглядывать на главного оборотня, когда слышала его голос или, когда к нему кто-то обращался…

Со временем, я начала находить какое-то тихое удовольствие в наблюдении за альфой-мужчиной в те немногие часы или даже минуты в течение дня, когда я могла его видеть, издалека. Желания, чтобы оборотень подошёл ко мне, или самой приблизиться к нему, не было абсолютно.

Летние вечера долгие и светлые… Я всё чаще стала оставаться после обеда в общем зале, облюбовав уютное уединённое местечко в кресле у окна. Участвовать в приёмах или светских мероприятиях с обедами, в человеческом обществе мне никогда не приходилось. Однако, в прежней жизни я видела достаточно фильмов и читала немало книг, где подобное искусно преподносилось, поэтому, сравнивая, почти не находила различий. Присутствующие двуликие так же, как люди, бродят от одной группки беседующих к другой, некоторые играют в настольные игры, порою развлекаются музыкой, пением или иными выступлениями приглашённых артистов… Я же, в основном, украдкой смотрела на альфу.

Рядом с главным оборотнем почти всегда крутилась Куляра. Однажды я увидела, как она прижалась к волку и положила голову ему на грудь, о чём-то рассказывая. Он не обнял её в ответ, как стоял спокойно, засунув большие пальцы рук за ремень, так остался стоять.

- Ар… Ар… Ар… - доносилось до меня имя альфы, которое в своей речи часто повторяла волчица.

Главный монстр не делит постель с Кулярой. Об этом, хотя я и не спрашивала, не раз говорила мне Силяра. Со мной же он что только не вытворял в этой самой постели! Мы с ним были так близки… Почему же волчица может при всех положить голову ему на грудь и щебетать о чём-то, а я прячусь в кресле, подглядываю и не осмеливаюсь даже просто подойти ближе?

Тогда я не стала досматривать, как воркует Куляра и оглаживает длинными пальчиками грудные мышцы волка - ушла. Потом неделю не спускалась к обеду. А после того, как начала снова приходить больше никогда не видела волчицу слишком близко к Ару. Случайность?

Уже неделю набираюсь не то чтобы смелости, скорее, внутренней душевной силы, поговорить с альфой о никуда не годной методике воспитания Гера.

Новых мальчиков-пленников по понятным причинам не добавлялось, а имеющихся я регулярно пересчитывала. 

- Если я когда-нибудь не досчитаюсь хотя бы одного… - предупреждая, прошипела я в морду Геру ещё, когда только узнала насколько жестокими бывают побои. – Я сварю такой яд, что у тебя яйца почернеют и отпадут!

- Дура! Я сверну твою цыплячью шейку!

- Это не вернёт тебе яйца. Никогда своего потомства не увидишь!

Но до сих пор до смерти никого не засекли. Либо, альфа всё же запретил доводить воспитанников до смерти из-за того случая зимой, когда я вступилась за детей либо Гер таки опасается за своё мужское здоровье. Слава обо мне, как о знахарке, уже и до волчиц докатилась. Я уже принимала роды у нескольких из них вместо Аниры.

- Воспитанник может быть убит в походе! – кричал мне Гер.

И это было правдой. Хуже всего было то, что подросткам постарше разрешалось «развлекаться». Как? Самое невинное - мальчишки охотились, убивая животных. А кроме того, их брали в походы к людским территориям! Дети грабили военные гарнизоны. Они убивали! И сами могли погибнуть…

Даше муж запретил ходить со мной в воспитательный дом, и я выяснила всё про жизнь и быт детей сама, устраивая внезапные визиты во владения Гера не только днём, но и ночью. Само собой, со мной всегда были воины альфы, как охранники, а иногда, и Мих с Андром.

Силяра нашептала мне, что главный воспитатель приходил жаловаться на меня альфе и требовал указать её место обнаглевшей человеческой самке, но, похоже, ушёл ни с чем. По крайней мере, главный монстр сам ничего не сказал мне и никого не прислал с какими-нибудь указаниями или запретами. Ворота в усадьбу Гривастых, на территории которой был организован воспитательный дом для меня по-прежнему оставались открыты в любое время дня и ночи.