Глава 4

Я медленно перевела взгляд на часы. Семь двенадцать.

— Смотря что считать местом, Андрей Сергеевич, — сказала я в трубку, не отрывая взгляда от восстановленной строки.

На экране все еще висело сообщение Леры: «Если мое имя используют — не верьте журналу доступа».

Очень жизнерадостная фраза для первого рабочего дня. Прямо корпоративная открытка: добро пожаловать в клан Волковых, здесь загадочные помощницы, чистятся логи и альфы звонят ровно в тот момент, когда ты находишь что-то интересное.

В трубке пару секунд было тихо.

— Вы в приемной?

— Физически — да. Морально — где-то между «я просто посмотрю» и «ой, кажется, меня сейчас уволят».

— Отойдите от компьютера.

Вот сразу видно руководителя. Даже не спросил, что случилось. Просто почуял, что сотрудница нашла что-то интересненькое, и пришел отнимать лопату, пока она не докопалась до нефти, клада или чьего-нибудь трупа в цифровом виде.

— А если я скажу, что у меня тут рабочий процесс?

— Александра.

— Как вы это делаете? Просто произносите имя, и у людей должен вырабатываться рефлекс положить руки на стол?

— У волков это обычно работает.

— Какая жалость, что я человек.

Дверь кабинета открылась раньше, чем я успела решить, стоит ли свернуть окно. Андрей вышел без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, и я на секунду очень некстати вспомнила, что у мужчин бывают предплечья. Не как анатомический факт, а как подлая диверсия против женской сосредоточенности.

Он подошел к моему столу, посмотрел на экран, потом на меня. Спокойно. Без рыка, без театра, без «ах ты опять». Именно это и раздражало: если бы он бушевал, я бы с чистой совестью записала его в неадекватные начальники. А он просто видел все за две секунды и делал выводы быстрее, чем мне нравилось.

— Где нашли?

— В резервной копии календаря. Удаленный комментарий к служебному блоку. Кто-то чистил видимую часть, но архивные метаданные оставил. Очень неаккуратно, кстати. Я бы за такое поругалась.

— Вы вошли глубже своего допуска.

— Я просто заглянула в календарь. В рамках обязанностей помощницы. А то, что календарь оказался с сюрпризом, это уже не ко мне претензии.

Он наклонился, взял мою мышь, сделал пару движений и закрыл доступ к архивному слою. Не резко. Даже пальцами моих не коснулся. Просто спокойно отрезал мне дорогу к находке, и от этого захотелось ударить его степлером. Дорогим, тяжелым, статусным степлером.

— Эй.

— На сегодня достаточно.

— Это сообщение прежней помощницы. Той самой, чье место стерильно вылизано так, будто его готовили к визиту санитарной комиссии. Она пишет не верить журналу доступа, а вы закрываете мне доступ к журналам. Очень ненавязчиво.

— Это не ваше дело.

— Неправда. Я теперь сижу за ее столом, работаю в ее системе, отвечаю на ее звонки и, судя по взглядам ваших сотрудников, уже получила половину ее проблем в подарочной упаковке.

Андрей оперся ладонью о край стола. Близко, но без вторжения. Его голос остался ровным, а вот взгляд стал тяжелее.

— Вы временная помощница, Александра. Не следователь, не сотрудник внутренней безопасности и не член клана. Сообщение Леры касается закрытого инцидента, и я не позволю вам лезть туда без подготовки, допуска и понимания последствий. Вы сегодня уже обошли одну нашу систему. Не превращайте это в привычку в первый рабочий день.

— То есть я нашла странный след, а вы хотите, чтобы я сделала вид, что ничего не видела?

— Я хочу, чтобы вы дожили до второго рабочего дня.

Вот это прозвучало не как шутка.

Я замолчала. И нет, я совсем не испугалась. Почти. Просто под его спокойствием на секунду мелькнуло что-то настоящее: не раздражение начальника, а тревога человека, который знает больше, чем говорит. И это, конечно, только подтвердило мой вывод.

Там точно что-то было.

— Ладно, — сказала я, откидываясь на спинку стула. Плечи затекли, пояс юбки врезался в живот, и вообще мой организм считал, что за один день я успела слишком много для человека, который утром просто хотел работу. — Допустим, я временно делаю вид, что послушная.

— Какая интересная формулировка.

— Какая есть. Но если вы думаете, что после фразы «это не ваше дело» я потеряла интерес, то у вас очень оптимистичный взгляд на людей.

Андрей посмотрел на закрытое окно, потом на меня.

— Через двадцать минут внизу будет машина. Поедем в кафе.

Я даже не сразу нашла, какой частью мозга это обработать.

— Простите, что?

— Обсудим рабочие процессы вне офиса. Здесь вы уже начали взламывать архив, спорить с начальником транспортного отдела и раздражать Романа одним дыханием. Вам нужен перерыв. Мне — разговор без стеклянных стен.

— В кафе?

— Там хороший кофе.

— И вы думаете, что кофе заставит меня забыть про сообщение Леры?

— Нет. Но, возможно, пирожное займет вас на несколько минут.

Я посмотрела на него с искренним возмущением. Он смотрел в ответ слишком спокойно для мужчины, который только что использовал против меня десерт.

— Манипуляция сахаром — очень низкий прием, Андрей Сергеевич.

— Рабочий?

— К сожалению да.

Через двадцать минут я уже сидела в его машине и пыталась убедить себя, что все нормально. Просто начальник-альфа, который объявил меня истинной, везет меня в кафе после того, как отобрал доступ к подозрительному сообщению пропавшей помощницы. Совершенно обычный четверг. Хотя, кажется, был понедельник. Мой календарь с утра тоже перестал справляться.

Кафе оказалось недалеко от офиса, на углу тихой улицы с липами и дорогими витринами. Не пафосное до зубовного скрежета, а уютное: теплый свет, запах кофе, выпечки и ванили, небольшие столики, мягкие кресла, полки с книгами у стены. Место, где люди либо пишут важные письма, либо влюбляются, либо делают вид, что пришли «обсудить рабочие процессы». Последний вариант был наш.

Андрей выбрал столик у окна. Я села напротив и сразу оценила витрину с десертами. Там лежал шоколадный тарт с малиной, лимонный меренговый пирог, чизкейк с карамелью и что-то многослойное, кремовое, красивое, явно созданное для того, чтобы люди забывали обо всем на свете.

— Вы так смотрите на витрину, будто выбираете стратегического союзника, — заметил Андрей.

— Десерт — единственный участник сегодняшних событий, который еще не пытался мной командовать, обвинять меня во взломе или объявлять своей истинной. У него отличные шансы.

— Тогда берите два.

— Вы всегда так решаете проблемы?

— Не всегда. Иногда просто покупаю кофейню.

Я вскинула взгляд. Он говорил серьезно? С ним это было трудно понять. У богатых людей вообще странное чувство юмора . У оборотней-альф, видимо, еще хуже.

— Я возьму чизкейк. Один. И кофе. Большой. Рабочий разговор должен быть за счет компании.

— Разумеется.

— Вот это мне в вас нравится.

— Только это?

Я уставилась на меню так внимательно, будто там внезапно появились государственные тайны.

— Не провоцируйте сотрудника на неосторожные высказывания в первый день. У нас испытательный срок.

— У нас?

— У всех. Вы тоже под наблюдением.

Кофе принесли быстро, чизкейк — еще быстрее. Первый кусок оказался нежным, холодным, с тонкой карамельной горчинкой. Я прикрыла глаза на секунду, потому что иногда счастье все-таки существует и стоит дешевле психотерапии.

— Работает? — спросил Андрей.

— Если вы сейчас попросите пароль от моего ноутбука, я могу и сказать.

— Не понадобится. Роман уже пытался предположить, какие пароли вы используете.

Я чуть не подавилась.

— Что?!

— Шучу.

— У вас странное чувство юмора для человека, чья служба безопасности, возможно, правда составляет психологический портрет моих паролей.

— Составляет. Но без доступа к ноутбуку.

Я положила вилку на тарелку и прищурилась.

— Андрей Сергеевич, давайте сразу. Если ваша забота включает попытку залезть в мои личные устройства, переписки, облака или умный чайник, я устрою вам такую маленькую цифровую зиму, что в вашем клане еще долго будут греться у бумажных календарей.

— Я не собираюсь трогать ваши личные устройства без причины.

— Фраза «без причины» мне не нравится.

— Хорошо. Без вашего согласия.

Вот это уже было интереснее.

Я посмотрела на него поверх чашки. Он не улыбался, не играл голосом, не пытался сгладить. Просто поправил формулировку. Услышал. Принял. Маленькая вещь, но на фоне Толиных «я же лучше знаю» она ощущалась почти роскошью.

— Запомню, — сказала я. — И напомню, если забудете.

— Не сомневаюсь.

Разговор должен был вернуться к рабочим процессам. Правда должен был. Но как-то незаметно свернул к системам безопасности, потом к тому, почему люди доверяют фальшивым звонкам больше, чем собственным детям, потом к старым оборотническим законам о территории и ответственности. Андрей говорил интересно. Не читал лекции, не давил авторитетом, не изображал великого альфу, снизошедшего до человеческой айтишницы. Спорил. Слушал. Иногда задавал вопросы так точно, что мне приходилось откладывать вилку и отвечать серьезно.

— Вы говорите о свободе как о праве не вмешиваться, — сказал он, когда мы уже допивали кофе. — А в клане свобода часто начинается с того, что кто-то сильный удерживает границу. Для слабых, для детей, для тех, кто не успел увидеть угрозу.

— И вот здесь у нас начинаются волчьи проблемы, — сказала я. — Потому что «удерживать границу» очень легко превращается в «я решил, что для тебя будет лучше». Вы называете это защитой, а человек внутри этой защиты может внезапно обнаружить, что дверь открывается только снаружи.

— Если дверь открыта для угрозы, ее закрывают.

— А если угроза в том, кто держит ключ?

Он помолчал. Подумал. И именно это было самым нечестным. С красивыми мужчинами еще можно бороться. С властными тоже. А вот с красивыми властными мужчинами, которые умеют думать перед ответом, у человечества мало шансов.

— Тогда нужен тот, кто скажет ему об этом раньше, чем дверь станет клеткой, — произнес Андрей.

Я хотела пошутить. Но вместо этого поймала себя на том, что смотрю на него и мне интересно. Не «он альфа, он опасный, он красивый, у него челюсть как отдельный аргумент в переговорах». А просто интересно. Что он читает. Где бывал. Как стал таким в двадцать восемь. Когда в последний раз делал что-то не потому, что должен клану. Почему улыбается редко, но всегда чуть в сторону, будто самому себе запрещает.

В общем, очень плохие вопросы для временной помощницы.

— Вы слишком много думаете для человека, который с утра заявил женщине, что будет ее добиваться, — сказала я, спасаясь привычным способом.

— Одно другому не мешает.

— Мешает. По моим наблюдениям, мужчины обычно выбирают что-то одно.

— Вам попадались неудачные мужчины.

— Один точно.

Андрей улыбнулся, и я, к своему ужасу, улыбнулась в ответ.

И вот ровно в этот момент у нашего столика выросла женщина в бежевом платье, с жесткой укладкой, маленькой сумочкой на локте и лицом человека, которому мир задолжал извинения.

Я узнала ее сразу, хотя видела раньше всего несколько раз. Валентина Павловна. Мама Толи. Женщина, у которой даже добрый день звучал как приговор.

— Вот, значит, как, — сказала она громко.

В кафе стало тише.

У меня внутри все неприятно сжалось. Неловкость пришла раньше злости. Глупая, старая, из тех времен, когда я еще пыталась понравиться этой женщине, улыбалась на ее замечания про «крупноватые бедра» и делала вид, что фраза «зато лицо милое» — комплимент.

— Валентина Павловна, — сказала я. — Какое неприятное совпадение.

Она даже не посмотрела на Андрея сразу. Вцепилась в меня глазами, как клещ.

— Неприятное? Это ты мне говоришь? Мой сын дома места себе не находит, страдает, не ест, переживает, а ты сидишь тут с мужиком в кафе. Десять месяцев отношений, Саша. Десять месяцев мой Толечка на тебя потратил, терпел твой характер, твои выходки, твой внешний вид, между прочим, а ты вот так? Сразу нашла себе богатенького? Или оборотня захотелось, чтобы самооценку потешить?

Я почувствовала, как горят щеки. На нас сейчас все кафе смотрела. Даже бариста за стойкой замер с кувшином молока. Мой чизкейк, предатель, лежал на тарелке и ничем не помогал.

Андрей не двигался. Только взгляд стал холоднее.

Я положила ладонь на край стола и заставила себя говорить ровно:

— Ваш сын потратил десять месяцев не на меня, а на попытку сделать из меня удобную версию девушки, которую ему не стыдно показать маме. Не получилось. Что ж, бывают в жизни огорчения.

— Ах, вот как ты заговорила! Неблагодарная. Толечка тебя любил. Он честно говорил, что тебе надо похудеть, привести себя в порядок, потому что с такой фигурой надо быть скромнее, а не юбки обтягивающие носить и губы красить как… — она дернула уголком рта и смерила меня взглядом. — Как женщина легкого поведения. Он заботился. Другой бы посмеялся за спиной, а мой сын пытался тебя исправить.

Вот после «исправить» неловкость наконец уступила место нормальной, здоровой злости.

— Передайте Толечке, что я не сломанная кофемашина, чтобы он с вами в паре меня исправлял. И если мужчина считает любовью регулярный отчет о моих бедрах, ему лучше встречаться с сантиметровой лентой. Она молчаливая, стройная и, думаю, вашей семье подойдет.

Валентина Павловна побагровела.

— Да как ты смеешь? Сидит тут, развалилась, пирожные жрет, еще и хамит старшим. Я всегда Толечке говорила: не связывайся с такой. Наглая, толстая, без уважения, из себя королеву строит. Тебя взяли-то куда-нибудь или ты уже по мужикам пошла, потому что работать не получается?

Я услышала, как у соседнего столика кто-то тихо охнул. Чудесно. Просто чудесно. Еще немного, и можно продавать попкорн.

Андрей медленно поставил чашку на блюдце.

— Достаточно, — сказал он.

Тихо. Не повышая голоса. Но слово легло на стол так, что Валентина Павловна наконец посмотрела на него. И, кажется, только теперь поняла, что мужчина напротив меня — не просто «богатенький».

— А вы не вмешивайтесь, молодой человек. Я с ней разговариваю. Она моего сына бросила, опозорила его, теперь сидит здесь, строит из себя невесть что. Вы, может, не знаете, что она за человек. С виду веселая, а внутри одна наглость. И кому она такая нужна, кроме моего Толечки, я вообще не понимаю.

Андрей поднял глаза.

В кафе стало совсем тихо.

— Я уже сказал вашему сыночке, скажу и вам. Она нужна мне, — сказал он. — И это последний раз, когда вы говорите с моей истинной в таком тоне.

У меня сердце зашлось в аритмичном темпе.

От злости, тепла и желания одновременно спрятаться под стол. Он опять сказал «моя». Публично. При людях. При маме Толи, будь она неладна, которая теперь смотрела на нас так, будто ей только что сообщили о падении нравов лично в ее подъезде.

— Истинной? — переспросила она, и лицо у нее пошло пятнами. — Этой?

— Александрой Соколовой, — сказал Андрей. — Запомните ее имя. Если ваш сын или вы еще раз попытаетесь остановить ее у работы, оскорбить, преследовать или обсуждать ее тело, разговор будет не в кафе. Он будет с юристами и службой безопасности клана Волковых.

Валентина Павловна открыла рот, закрыла, снова открыла. На секунду мне показалось, что она все равно бросится в бой, потому что мамы Толечек так просто не уходят. Но фамилия Волковых сработала лучше здравого смысла. Она поправила сумочку на локте, дернула подбородком и прошипела:

— Еще пожалеешь, Саша. Такие мужчины с такими, как ты, долго не остаются.

Я улыбнулась. Уже спокойно.

— Зато такие женщины, как я, от таких мужчин, как ваш сын, уходят сами. Всего хорошего, Валентина Павловна. И Толечке привет. Пусть поест. А то вы говорили, страдает.

Она развернулась и ушла к выходу так резко, что едва не задела стул. Дверь кафе звякнула колокольчиком. Люди тут же сделали вид, что ничего не слышали, хотя слышали все, включая, возможно, мои мысли.

Я взяла чашку. Руки чуть дрожали. Бесило. Очень бесило. Я не хотела дрожать из-за этой женщины, из-за Толи, из-за слов про тело, юбку, пирожные, работу. Я любила свое тело, свои юбки и свои пирожные. Но публичное унижение все равно оставляет липкий след, даже если головой понимаешь, что источник давно не имеет права голоса.

— Не надо, — сказала я, не глядя на Андрея.

— Я еще ничего не сказал.

— Вот и отлично. Не говорите. Особенно про «мою истинную». Если вы хотели помочь, спасибо. Если хотели пометить территорию перед Валентиной Павловной, поздравляю, получилось эффектно. Но я не территория.

Он молчал пару секунд.

— Я знаю.

— Уверены? Потому что временами вы говорите так, будто забываете.

— Я сказал это не для того, чтобы присвоить вас. А чтобы она поняла, чье вмешательство получит, если продолжит.

— Вот. Опять. Чье вмешательство. Чья защита. Чья истинная. Вы даже сейчас не слышите, как это звучит.

Андрей откинулся на спинку кресла и впервые за весь вечер выглядел не уверенным, а задумавшимся.

— Возможно, не слышу так, как слышите вы.

Это сбило злость на полшага. Невыносимый мужчина. С ним невозможно было нормально ругаться, когда он вдруг начинал думать.

— Меня всю жизнь кто-то пытался оценивать, — сказала я тише. — Сначала просто как девочку, которая должна быть удобной. Потом как девушку, которой надо меньше есть, больше стараться, скромнее одеваться, не смеяться громко, не спорить. Толя делал это ласково. Его мама — мерзко. Разница только в упаковке. Поэтому когда вы говорите «моя», даже если красиво и с волчьими спецэффектами, у меня внутри не бабочки. У меня внутри сигнализация.

Он слушал внимательно. Не перебивал. Не защищался.

— Я не Толя, Александра.

— Я заметила. У вас костюм получше будет.

Он коротко усмехнулся, но взгляд остался серьезным.

— Я не умею относиться к истинной как к случайному знакомству. Не умею делать вид, что связь ничего не значит. Для волка это не красивая фраза и не способ затащить женщину в постель. Но я понял, что для вас слово «моя» звучит иначе, чем для меня. Постараюсь запомнить.

Снова это «постараюсь». Не «ты не так поняла», не «не выдумывай», не «я же о тебе забочусь». Просто признал. Я злилась еще, но злость уже не была такой сильной.

— Постарайтесь хорошо, — сказала я. — Я айтишник. У меня память на баги отличная.

— Учту.

Я потянулась за вилкой, чтобы доесть чизкейк из принципа. После такой сцены бросать десерт было бы победой Валентины Павловны, а я чужим мерзким женщинам победы не дарю.

Телефон завибрировал на столе.

Номер скрыт.

Я нахмурилась. Андрей сразу посмотрел на экран.

— Не берите, — сказал он.

— Это сообщение.

Я открыла.

Текст был короткий. Без подписи. Без приветствия.

«Лера тоже думала, что Волков ее защитит».

Чизкейк во рту вдруг потерял вкус.

Андрей увидел мое лицо.

— Александра?

Я медленно повернула телефон экраном к нему.

— Кажется, рабочие процессы вне офиса только что продолжились.