Глава 20. Какая ведьма без метлы?

Настроение было приподнятым. Над пропастью.

Всё плохо, очень плохо. Почему так случилось? Почему Аксинья взъелась на меня? Почему я пошла ночью на кухню? Впрочем, последний вопрос был чисто риторическим. Прабабка достала бы меня, потому что хотела навредить, в любой момент, не обязательно в ту ночь. Мне стало страшно от того, что она может натворить, сказавшись мной. Ведь похожи, как родные сёстры…

Я повернулась с бока на спину, заложила руки под голову и вздохнула. Домовой сбежал. Валера решил размяться и колол дрова у избушки. А я лежала и ждала. Чего-нибудь. Ну, хотя бы, чтобы суп сварился. В идеале, конечно, ждала чуда. Но чудо не происходило. Чудо потерялось в пути, как мы с Валерой потерялись в далёкой Сибири. Шабаш, зачем Аксинья отослала меня?

Шабаш… Шабаш!

Ну конечно! Эта дрянь не попала на собственный шабаш, считая это моей виной. Поэтому она решила занять моё место на моём шабаше! В моём платье! Под моим именем! Это предательство. Это немыслимо в нашей семье, в расе ведьм! Ведьмы друг за друга горой… Должны быть. Но не Аксинья. Наша предка — предательница.

И от этой мысли мне стало ещё хуже. Надо было рассказать маме. Я дура. И мне с этим жить. Здесь, в ебенях.

Дверь распахнулась, и в избушке появился Валера. В руках он держал за крылья пёстрого тетеревятника с жалобными жёлтыми глазами.

— Смотри! Еда сама в руки летит! Сможешь зажарить?

У меня в груди что-то ёкнуло. Словно оборотень хотел зажарить меня саму! Вся моя душа потянулась к бедной птице, даже наперёд меня самой, я вскочила и вытянула руки вперёд. Жар обдал ладони. Тот самый жар, который я всегда ждала и искала, жар магии. Шабаш… Неужели… Моя душа, моё тело, моя магия!

— Вишенка!

Сокол трепыхнулся в пальцах Валеры, и тот наморщил лоб:

— Какая ещё вишня?

— Пусти его! Это мой фамильяр!

Валера вскинул ладони вверх, птица тяжело упала на пол, потом кое-как поднялась на ноги и широко разинула клюв:

— Ведьма! Нашёл…

И распласталась по доскам пола, постепенно рыжея и превращаясь в белку.

— Вишенка…

Я подобрала безжизненное тельце и прижала его к груди. Маленький мой, храбрый и сильный белк! Кокон моей радости, моей вновь обретённой магии окутал рыженький комок шерсти, закачал, как недавно Валера баюкал меня. И вдруг стало спокойно и легко. Как я жила без Вишенки эти дни?

— Фамильяр, — сплюнул Валера с досадой и вышел. Я попёрлась за ним:

— Подожди, ты же сказал, что любишь меня! Поэтому и должен принять всё, что связано со мной. Фамильяр — это часть ведьмы!

— Да мне пофиг, — отмахнулся Валера, берясь за топорик. — Пусть будет. Домовой, фамильяр… Что потом?

— Потом больше ничего. Честное слово!

Он покосился на меня, на Вишенку и покачал головой. Но в нём не было прежней ярости, неприятия, злости. Просто досада. Не могу сказать, что мне это не понравилось. Это даже вызывало во мне мурашки беспредельной нежности. Ещё немного, и я влюблюсь безоговорочно, но тогда уже не смогу жить без него. Уже сейчас…

Я мысленно велела фамильяру стать кулоном и повесила его на шею. Валера снова занёс топор над поленом, бурча что-то неразборчивое. И таким был красавцем, его мышцы так играли в свете клонившегося к закату солнца, что у меня возникло непреодолимое желание повалить этого парня в траву, избавить от топора и снова оседлать… Зажмурившись крепко, попыталась согнать наваждение, но проиграла. Поэтому быстрым шагом пошла к ручью. Там хоть травки насобираю, как раз с вечерней росой черемшицу надо рвать на добрый сон.

Лес шумел надо мной, где-то перекликались ещё не уснувшие птички, где-то шуршали мыши под слоем опавших прошлогодних иголок. Впереди журчал ручей. Пахло сыростью, землёй и — неожиданно — сожалением. Хмыкнув, я нагнулась за черемшицей, сорвала первый лист, за ним другой, третий, и услышала глуховатый голос:

— Достопочтенная ведьма не берёт стебли? Зайца приправить — милое дело!

— Берёзкин, иди ты, — отмахнулась от домового, который снова подвис в воздухе, вероятно, медитируя.

— Простите меня. Я думаю, что был неправ.

— В чём, интересно?

Присмотревшись к стеблям, решила сорвать парочку и положить на печку сушиться. Зайца так зайца. Пахнет, конечно, одуряюще вкусно…

— В том, что отказал вам. Вы и ваш друг-оборотень… Не приспособлены вы для лесного затворничества. Да и мне спокойно опять станет.

Я выпрямилась, глядя на голую, абсолютно прямую спину домового. Что за выкрутасы теперь?

— Берёзкин, так ты согласен или нет, я не поняла?

— Согласен, — со вздохом ответил домовой. — Только поймите, что я вас унести отсюда не смогу.

— Начинается! Загадки по-джиньи? Унесу, но одного, кто правильный ответ на вопрос даст? Этому тебя учили в школе джиннов?

Берёзкин спустил ноги на землю и встал, повернулся с усмешкой:

— Да что вы, достопочтенная. Всё гораздо проще. Джинн собой представляет не тело, как у вас, а дух. Так и перемещаться могу. А носить с собой ничего и никого не могу.

От досады я стукнула кулаком по стволу сосны. Да что ж такое! Отчего такая непруха? Что же делать, что придумать?

— Один, значит, перемещаешься? — задумчиво спросила. А потом прищурилась: — А сможешь попасть туда, куда я скажу? Как у тебя навигатор работает?

Берёзкин наморщил лоб, но ответил послушно:

— Смогу найти, кого надо. Или ниточкой меня ведите.

— Ниточкой я, Берёзкин, не умею. Я тебе опишу, а ты уж постарайся отыскать!

Домовой поклонился и присел на траву:

— Слушаю вас.

Никогда раньше не задумывалась, как трудно описать дорогу к родному дому из ниоткуда. Название города, разумеется, Берёзкину ни о чём не говорило. Наш Муходвинск даже на карте виден, только если приблизить один к километру… Но я старалась.

— Там у нас только два средоточия магии. В доме мэра, но он посреди города, и на наших землях, на хуторе. К нему ведёт неасфальтированная одноколейка. Ты не сможешь пропустить хутор. Там слишком много родовой магии.

— Я найду, — коротко ответил Берёзкин, словно записывая информацию в мозгу. — Буду ориентироваться на вашу волну.

— Я давно там не была, — вздохнув, подумала, что не так уж и давно. Всего какой-то месяц… А кажется, что уже целую вечность!

— Ничего, остаточный след должен быть ещё в силе.

Берёзкин встал, отвесил мне долгий, витиеватый восточный поклон и растаял в воздухе — со скрещёнными на груди руками и опущенной головой. Дай-то шабаш, чтобы получилось. Пусть найдёт маму с папой, а они точно придумают, как забрать нас с Валерой из ебеней.

Остаток вечера мы провели с моим истинным у самого настоящего костра, запекая в нём ощипанную утром куропатку с черемшицей, потягивая чай из багульника и горицвета, нежась в объятиях друг друга. И снова было хорошо, и снова светлая сторона предательски нашёптывала в ушко всякие гадости вроде «тебя дома муж ждёт» или «у Валеры жена и двое детей». Тёмная сторона (а тёмная ли при таком раскладе?) периодически пыталась удавить светлую и только подмигивала мне заговорщицки, мол, не ссы, прорвёмся! Я вяло отгоняла их от себя, снова и снова зарываясь носом в плечо Валеры, упиваясь его мужским запахом и спокойствием, исходящим от оборотня. Где-то там Берёзкин? Нашёл ли? А мама? Решила вызволять непутёвую дочь, или не поверила полуджинну-полудомовому и приняла Аксинью за меня?

Нет, моя мама никак не могла бы…

Да и тётка Фотинья должна была быть на шабаше.

Вот Верховная вполне ошиблась бы. Но это катастрофа, поэтому даже думать о таком раскладе не хочу.

Скорей бы Берёзкин вернулся!

Костёр вдруг зашипел, заплевался искрами в разные стороны, и мы подобрались, опасливо отодвигаясь от огня. Валера даже начал обращаться, видимо, непроизвольно — покрылся мягкой, но встрёпанной шерстью и зарычал, обнажив клыки. Но в середине костра возник полупрозрачный и донельзя озабоченный Берёзкин. Поклонившись, торопливо спросил:

— Не могла бы достопочтенная ведьма подать некий знак, видимый за несколько километров над лесом? У нас проблемы с ориентиром.

Валера удивлённо глянул на меня:

— Что это значит, рыжая?

— Это значит, что я уговорила Берёзкина помочь нам!

Вскочила, лихорадочно соображая, как помочь помощникам. Знак для ведьмы… Над лесом… Шабаш, может, на метле летит? Тётя Фотя, небось! Как же её привлечь сюда? Ориентир… В голову пришло только одно средство. Когда-то на праздник Всех Ведьм мы с сёстрами запускали магические фейерверки, видимые только существам. Несложная манипуляция с пудрой огневика, которой у меня, конечно же, нет, но зато есть огонь. Попробую побыть факиром и не спалить весь лес.

— Отойди к избушке, будь добр, — попросила Валеру, и он поспешно отпрыгнул на крыльцо, держась за дверь. Я приблизила ладони к костру, впитывая его жар кожей, и сказала, надеясь не перепутать слова:

— Вейся в небо, цвети и гори, радуй глаза и назад упади!

Рифма, конечно, оставляла желать лучшего, но в спешке ничего более эстетически упорядоченного в голову мне не пришло. Хорошо что магия работает и без стихосплетения, хотя и хуже, но работает.

Первый робкий снопик фейерверка поднялся над костром, выстрелив примерно до середины невысокой сосны. Да, надо помочь руками.

— Выше! Выше! Лети над крышей!

Крыш здесь раз два и обчёлся, а точнее, всего одна, но я представила, что верхушки деревьев — это и есть крыша. Огонь понял и, следуя пассам, направляющим его вверх, уже смелее пальнул в звёздное небо, расцветая там импрессионистскими маргаритками и выплетая всё новые брызги искр. А я увлеклась, пытаясь переплюнуть сама себя с каждым новым выстрелом, послать его выше и дальше. Скорей бы! Скорей бы увидела тётушка, не пропустила бы!

— Всё, всё, хватит уже.

Тихий голос из-за плеча заставил вздрогнуть. Обернувшись, увидела Берёзкина, который улыбался. Последний всплеск огня промазал мимо неба, и мне пришлось спешно ловить его и бросать снова в костёр. А с неба послышался громкий смех, такой знакомый и такой весёлый:

— Ну, разошлась Юльча! Узнаю наши фамильные фейерверки!

— Мама?

Две женщины на мётлах описали несколько кругов по поляне, спускаясь постепенно, и наконец спрыгнули на землю — почти синхронно. Тётка Фотинья схватилась за поясницу:

— Ох, священные камни! Стара я уже стала для таки путешествий!

— Вернёшься домой, в баньке попаришься и будешь как новенькая! — захохотала и мама, разгибаясь. — Юленька, доченька, как же тебя занесло-то сюда?!

— Мама…

Я всё никак не могла опомниться. Кого не ожидала увидеть — так это мамулю. Как? И на метле!

— Неужели тётя Фотинья вас обеих донесла сюда?

— Да куда мне, что ты, деточка, шабаш с тобой! — тётка доковыляла до крыльца и весело поздоровалась с Валерой: — Ну, здравствуй, зятёк!

— Рома, как же не уследил за Юленькой? — укорила мама, укладывая метлу на траву. — Что у вас происходит вообще?

— Ну, что происходит, мы примерно представляем, — усмехнулась тётка. — Бардак тут происходит!

Валера встал и с достоинством протянул руку:

— Добрый вечер, Валерий. Мы, кажется, ещё не знакомы.

— Заочно, — тётка осторожно пожала его ладонь и оглянулась на меня: — Юльча, может, объяснишь?

— Да, хотелось бы быть в курсе! — у мамы глаза чуть на лоб не вылезли. — Валерий — это же брат… А как же Рома?

Я вздохнула, шагнула к маме и обняла её, шепча:

— Мне надо перед вами повиниться.

— Ох, доченька! — мама взволнованно и радостно прижала меня к себе. — Мы так переволновались! А ещё и с шабаша вести странные, Верховная сову прислала с посланием… Уж расскажи нам, будь добра.

— Куропатка почти готова, — Валера решил показать себя рачительным хозяином и широким жестом пригласил дам к костру. Тётка заохала, что не может сидеть на траве, и я поискала взглядом Берёзкина. Тот понял без слов, и по воздуху из избушки приплыла табуретка. За ней — колченогий стул для мамы, а потом и ведёрко с чистой водой из ручья.

— Благодарю, уважаемый, — тётка меленько поклонилась домовому. — Кто ж ты есть таков? Джинн или…

— Папа мой из домовых, — с достоинством ответил Берёзкин. — С вашего позволения, достопочтенная ведьма, пойду печку истоплю, ночевать будете, наверное.

— Я бы прямо сейчас в обратный путь отправилась, — пробормотала тётя Фотя, пристально глядя на место исчезнувшего Берёзкина. — Но поглядим. Поглядим. Давай-ка, Юльча, рассказывай всё как на духу!

Пока Валера разделывал отлично запечённую куропатку, я рассказала. Про «шамшам» и мои обиды на Ромео, про Вишенку, про Аксинью из зеркала, про истинную пару и цветы на коже. Про то, как прабабка решила удалить меня из дома и занять моё место.

Тётка переглянулась с мамой и уточнила, подавшись ко мне:

— Ты сказала «шамшам»? А откуда ты про него знаешь?

— Прабабушка Юлиана, — призналась с опаской.

Но опасаться было нечего. Тётка воздела руки к звёздному небу и в отчаянье воскликнула:

— Ну Юлиана! Ну жаба безголосая, лисица бесхвостая! Прости шабаш, да будет её загробная жизнь лёгкой и приятной, ну удружила! Как можно было ребёнку доверить именное заклинание проклятой ведьмы?!

— Фотя, успокойся! Разве могла бабуля знать? — укорила сестру мама. — Да и Юленька была её любимой правнучкой…

— Я, конечно, очень сильно извиняюсь, — выбросив обглоданную ляжку куропатки, я в упор глянула на тётку. — Меня в ваших словах интересуют особо вот эти: «именное заклинание» и «проклятая ведьма». Можно пояснить для чайников?

Тётя Фотя покачала головой, но пояснила:

— Именное — это вот этот «шамшам», только каждая ведьма его раньше под себя сочиняла. И порошком вербены с рутой пользовала. Тебе же Юлиана дала готовое заклинание, а принадлежало оно прабабке Аксинье, той самой, из-за которой на нашем роду проклятье лежит.

— Аксинье?! Так ведь это она… Значит… Всё из-за неё… Значит, её «шамшам» сработал на вызов?

— Что-то в этом роде, — пробормотала мама. — А потом она своё заклинание у тебя отобрала.

— Вот почему магия осталась, а «шамшам» исчез… — тихо сказала я. И вдруг в голове что-то вспыхнуло, будто лампочка кота Феликса.

Моя сила не исчезла после секса с Валерой!

Мама сама прилетела на метле, хотя сама после свадьбы попала под проклятье!

Аксинья, которую изнасиловал сосед, наслала на его потомство проклятье, значит, и с этого рода оно должно было сняться… Дети с червоточиной… Валера изменился, стал заботливым и вежливым… А Ромео, небось, теперь может обернуться зверем…

Шабаш, как же всё переплелось!

Высказав все соображения маме с тёткой, я помедлила и продолжила:

— Значит, ничего с Аксиньей не случилось, потому что я её вытащила в наше время, и теперь проклятье с обоих родов снято?

— Выходит так! — усмехнулась мама, крутя пальцем в воздухе и создавая вполне различимый вихрик, который метнулся к костру и принялся шевелить прогорающие угли. Огонь вспыхнул с новой силой, а вихрик вернулся в руку хозяйки, которая с явно различимым удовлетворением произнесла:

— Во всяком случае, я совершенно не против таких перемен! Девятнадцать лет прожила без силы, теперь-то я оторвусь по полной программе!

— Простите, что вмешиваюсь, — деликатно кашлянул Валера. — Но хотелось бы уже подумать о возвращении в цивилизованный мир.

— Я думала, тебе тут нравится! — я с усмешкой прижалась к нему, ощущая жар его тела и его желания. Мама с тёткой снова переглянулись, но ничего не сказали. Потом тётя Фотя солидно ответила:

— Ещё ночку перекантуетесь здесь, нам надо обсудить дальнейший план действий.

— Мне надо отправить Аксинью в её время, — задумчиво сказала я, ковыряя шкурку с куропачьей ножки. — Но как?

— Верховная нам поможет, — убеждённо ответила мама. — Фотинья говорит, там эта прабабака такой переполох устроила на шабаше, что все сразу смекнули, что это не ты.

— К счастью, — буркнула я. — С её планами всемирного господства…

— Достопочтенные ведьмы, — Берёзкин возник словно из ниоткуда, как он умел и любил это делать, и поклонился: — Почивать вам постелено на лежанке, а уважаемый оборотень у печки разместится на запасном матрасе. За костром пригляжу, мусор уберу, не извольте беспокоиться.

— Великий Шабаш, Берёзкин! — я аж умилилась. — Слушай, давай ты поступишь на службу в наш дом загородный? Ты не домовой, а чудо чудное!

— Бери-бери! — засмеялись и мои родственницы. — Не пожалеешь!

— Мне нужно время, чтобы всё хорошенько обдумать, — домовой ловко уклонился от ответа и снова отвесил поклон. — Пожалте спать, достопочтенные!

Достопочтенные пожаловали.

И спалось нам, по крайней мере, мне уж точно, просто отлично.