Глава 20 · Возвращаться домой

— Элиана, — осторожно позвал её, вкладывая в голос всю мягкость, на которую был способен дракон, только что вырвавшийся из заточения. — Все в порядке, дорогая. Это я. Я здесь, рядом с тобой.

Звук, вырвавшийся из ее груди, невозможно было описать человеческими словами — нечто, рожденное на грани между отчаянием и невероятным облегчением, между всхлипом и криком души, которая только что вернулась в тело после путешествия в бездну.

Она бросилась ко мне с такой стремительностью, словно боялась, что я исчезну, если она замедлится хоть на мгновение. Я едва успел раскрыть руки, принять ее в объятия — она врезалась в меня на полной скорости, и мы покачнулись от силы столкновения. Я отступил на шаг, удерживая равновесие, несмотря на соабость, ни за что на свете не выпустил бы ее из своих рук.

Одна моя ладонь легла на затылок, пальцы зарылись в растрепанные волосы, выбившиеся из косы, вторая прижала ее к себе за поясницу, устраняя любое расстояние между нашими телами.

Она цеплялась за меня с отчаянием тонущего, хватающегося за последнюю доску среди бушующего океана. Ее пальцы впились в мой плащ с такой силой, что ткань сминалась, трещала под ее напором. Лицо уткнулось мне в грудь, горячее дыхание обжигало даже сквозь одежду.

— Ты жив… ты жив… — задыхалась Эли между рыданиями, слова разбивались на слоги, тонули в слезах. — Печать… она почернела… горела огнем… я думала… Боги всемилостивые, я была уверена…

Остальное растворилось в новой волне плача, которая сотрясала все ее тело.

Облегчение и гнев одновременно захлестнули меня волной.

Я целовал ее лицо, не в силах остановиться — макушку, где волосы пахли ночным воздухом, виски, влажные от слез, щеки, горячие и соленые, лоб, покрытый испариной. Каждое прикосновение губ было попыткой убедить себя, что она реальна, что это не предсмертная моя галлюцинация. Когда я лежал под их клинками и готов был умереть, но не дать им связать по следам магии побег Клариссы с Эли, когда я цеплялся за образ своей истинной в последние мгновения.

— Тише, любимая моя, тише, — шептал я в ее волосы, качая из стороны в сторону, как успокаивают испуганного ребенка. — Все хорошо. Я здесь. Живой, целый и невредимый.

— Но печать… она почернела… я чувствовала, как ты… — голос ее снова сорвался, она не смогла договорить.

— Печать чернеет на почти финальной стадии единения истинной с драконьей сущностью, выше этого только брачная метка, — объяснял быстро, торопясь успокоить ее страхи, прежде чем они успеют пустить корни глубже. — Это происходит исключительно при трансформации — полной или частичной, когда душа истинной и драконья половина сливаются воедино. Драконы не обращались публично более полувека, поэтому эта стадия печати забыта, стерта из учебников. Но она естественна, она нормальна. Она означает лишь то, что наша связь стала крепче и глубже. Мы теперь ближе друг к другу, чем когда-либо были.

Эли медленно, словно боясь того, что увидит, подняла голову и посмотрела на меня. В следующее мгновение ее глаза расширились до предела, губы приоткрылись в немом изумлении.

Я понял, что именно она увидела в лунном свете, освещавшем мое лицо. Трансформация еще не отступила окончательно — чешуя по ощущениям проступала на висках, скулах, спускалась по шее. Правый глаз все еще сохранял драконью природу — видящий мир иначе, чем люди.

— Ты обратился… — прошептала она с благоговением, и ее пальцы поднялись, осторожно коснулись моей щеки в том месте, где человеческая кожа переходила в драконью чешую.

Я не стал отвечать словами — они показались бы жалкими, недостаточными. Вместо этого подхватил свою герцогиню на руки одним плавным движением, игнорируя протестующие мышцы, и понес ее прочь от особняка быстрыми, размеренными шагами, держа крепко, словно она была единственной ценностью, оставшейся в этом мире.

— Нужно покинуть это место, — сказал я, намеренно делая голос легче, почти небрежным. — Стража очнется минут через двадцать, не больше. Зелье амнезии имеет ограниченный срок действия. Они не вспомнят дракона, не вспомнят трансформацию, но вспомнят факт вторжения, и этого достаточно, чтобы начать созывать городскую гвардию. Впрочем, эти глупцы и носа своего не найдут, будут как котята тыкаться, пытаясь объяснить хозяину, почему и куда сбежала его пленница.

— Ты шутишь? — Элиана уставилась на меня с недоверием, граничащим с возмущением. — Сейчас, после всего пережитого… ты находишь в себе силы и желание шутить?

— Я всегда позволяю себе пару крепких шуток после удачно завершенных дел, дорогая моя леди, — ответил ей с усмешкой, которая, как я надеялся, действовала на нее успокаивающе. — Это неотъемлемая часть моего прославленного обаяния, или ты уже забыла?

Она слабо ударила меня кулаком в грудь, но в этом жесте не было настоящей злости.

— Болван неисправимый…

Мы дошли до старой полуразрушенной часовни — того места, где встретились в начале этой бесконечной ночи. Я осторожно опустил Элиану на ноги, но продолжал придерживать за талию, убеждаясь, что она твердо стоит, что ноги ее не подкосятся под ней.

Отступил на шаг назад, закрыл глаза, собирая последние жалкие крохи контроля, оставшиеся в истощенном теле.

Финальная волна боли прокатилась по телу. Остатки чешуи медленно, пластина за пластиной, исчезали под кожей, оставляя после себя неприятный осадок. Правый глаз последним вернулся к человеческому виду — обычное зрение восстановилось.

Я снова был собой. Человеком, который научился жить с запертым внутри зверем.

Открыл глаза — и именно в это мгновение Элиану прорвало.

Она налетела на меня с яростью раненой пантеры, кулаки обрушались на мою грудь снова и снова, удары были слабыми, почти бессильными, но каждый из них нес в себе столько боли и гнева, что жег больнее огня.

— Как ты посмел⁉ — кричала она сквозь рыдания, срывающийся голос разрывал ночную тишину. — Как ты посмел так напугать меня! Я никогда… слышишь меня⁈ Никогда в жизни больше не возьму тебя ни на одно дело! Никогда! И замуж за тебя точно не выйду! Можешь отправляться искать другую безумную дуру, которая согласится терпеть твое безрассудство!

Я стоял неподвижно, словно изваяние, принимая каждый удар без попытки защититься или уклониться. Смотрел на нее с такой нежностью, что сердце грозило разорвать грудную клетку.

Ее ярость так же внезапно, как вспыхнула, сменилась отчаянием. Она всхлипнула, повисла у меня на шее, уткнулась лицом в грудь, пальцы судорожно сжали ткань моего плаща.

— Я думала… — жалобный голос сорвался, утонул в новом приступе рыданий. — Я была уверена, что ты мертв… что потеряла тебя навсегда…

Я начал обнимать ее, но она вновь резко оттолкнула меня и снова обрушила свои удары.

— Идиот! Самоуверенный, безрассудный идиот! Как ты мог остаться там один, когда знал, что они убьют тебя, что ты беззащитен без магии против целой стражи, которую тебе даже убить нельзя⁈ Как ты посмел обещать вернуться, прекрасно понимая, что можешь не выполнить это обещание⁈

Я попытался притянуть ее к себе, но она вывернулась из моих объятий с отчаянием, отшатнулась на несколько шагов. Присела на корточки у каменной стены часовни, обхватила себя руками, сжалась в тугой комок, словно бы пытаясь стать меньше.

И заплакала — тихо, надрывно, с подвываниями, которые разрывали что-то фундаментальное внутри меня, что-то, о существовании чего я даже не подозревал до этого момента. Все ее тело тряслось мелкой дрожью — от пережитого шока, от ночного холода, от ужаса, который только начинал отпускать свою хватку.

Я смотрел на нее, и в эту секунду весь мир сузился до одной единственной картины.

Моя сильная, бесстрашная Паучиха, которая без колебаний бросалась в схватки с вооруженными мужчинами, которая спасала женщин из когтей чудовищ, рискуя собственной жизнью каждую ночь, которая была легендой в темных переулках города — … сломалась.

И я стал тем, кто ее сломал.

После того как печать почернела, связь между нами усилилась многократно, все барьеры рухнули одновременно. Теперь я чувствовал ее эмоции так ясно и отчетливо, словно они были моими собственными, жили в моей груди рядом с моим сердцем.

Горе — темное, бездонное, готовое поглотить целиком. Облегчение — жгучее, почти невыносимое по интенсивности. Ярость — направленная на меня, на себя, на эту ночь и печать. И под всеми этими бурлящими, хаотичными эмоциями пульсировало что-то еще — любовь, настолько яркая и ослепительная, что от нее перехватывало дыхание.

Она любит меня. По-настоящему, глубоко, всем существом любит.

Я медленно подошел к ней, опустился на колени рядом, не касаясь, давая ей пространство, которого она так отчаянно требовала своим телом.

— Эли, моя дорогая, драгоценная девочка, — позвал я тихо, вкладывая в каждое слово всю мягкостью, на которую был способен. — Прости меня. Мне так безмерно жаль, что я причинил тебе эту боль, этот страх. Я не подумал о том, как отреагирует печать на трансформацию, не думал, что ты почувствуешь… Если бы я хоть на мгновение предположил, что это заставит тебя пережить такое, я бы скорее дал им убить себя, чем причинил бы тебе эту муку.

Она молчала, только плакала тихо, все её тело продолжало содрогаться от рыданий.

Я осторожно протянул руку, медленно, давая ей возможность отстраниться, если захочет, и нежно погладил ее по растрепанным волосам.

— Мамочка, — вдруг прошептала она так тихо, что я едва различил слово в ночной тишине.

Моя рука замерла на полпути, пальцы застыли, вплетенные в ее волосы.

Она медленно подняла голову, посмотрела на меня — глаза покрасневшие, опухшие от слез, наполненные болью, которая копилась годами. Глаза не взрослой женщины, а запечатленной в ней девочки.

— В последнюю ночь мама ушла на очередное дело и оставила меня дома одну. Папа тогда был при дворе все время, появлялся раз в сезон, — начала она, голос был ровным, почти мертвым, лишенным интонаций. — Она сказала мне, что это сущий пустяк, что она обязательно, непременно вернется к завтраку. Что у меня простуда, и я ее маленькая принцесса, которая должна лежать в теплой постели под тремя одеялами и пить горячий чай с медом и лимоном.

Эли сглотнула, продолжая смотреть мне в глаза.

— Она поцеловала меня в лоб перед уходом. Обещала принести мне марципановые пирожные из моей любимой кондитерской на углу Бейкер-стрит. Сказала: «Спи спокойно, малышка. Увидимся утром.» Это были последние слова, которые я от нее услышала.

Холод пополз по моему позвоночнику, сковал каждый позвонок, каждое ребро ледяными пальцами.

Я знал, к чему она ведет этот рассказ, и мне отчаянно не хотелось слышать продолжение. Но останавливать ее я не имел права — она нуждалась в том, чтобы выговориться, выплеснуть боль, которую носила внутри больше десяти лет.

Медленно поднялся на ноги, так же бережно подхватил ее на руки — она не сопротивлялась, обмякла, словно все силы разом покинули ее тело. Понес прочь от часовни, погружаясь в темноту ночных улиц, туда, где нас ждала безопасность.

— Она не вернулась к завтраку? — спросил я тихо спустя пару минут дороги, хотя уже знал ответ по отчётам следствия, хотя чувствовал его каждой клеткой своей души, соединенной с истинной.

Эли уткнулась лицом в изгиб моей шеи, ее слезы горячими дорожками скользили по коже, просачивались под воротник рубашки, обжигали.

— Она не вернулась, — прошептала она, и голос ее треснул, разломился пополам. — Её тело нашли спустя три дня стражи и… отец лично, в сточной канаве на самой окраине города. Зарезанная, изнасилованная, ограбленная, брошенная умирать в грязи. Дело провалилось. Женщину, которую она пыталась спасти от мужа-тирана, нашли повешенной в ее собственной спальне через неделю после смерти мамы, пока я оплакивала ее.

Всхлип вырвался из ее груди, болезненный и сырой.

— Я сутки сидела дома с чаем и ждала марципановые пирожные.

Ненависть вспыхнула во мне — яркая, как драконье пламя. Не на нее, никогда на нее. На мир, который мог быть настолько жестоким к женщинам. На судьбу, заставившую четырнадцатилетнюю девочку пережить такую потерю. На самого себя за то, что сегодня заставил ее прожить подобный кошмар заново.

Я прижал ее крепче к своей груди, целовал макушку снова и снова, шептал слова, которые казались жалкими и недостаточными:

— Прости меня, — повторял я, как молитву. — Прости, моя храбрая леди. Я не знал. Не подумал о том, что ты пережила. Клянусь тебе всем, что имею, — никогда больше не заставлю тебя испытать этот страх. Никогда не заставлю тебя ждать меня, не знать, вернусь ли я живым.

Она не ответила, только продолжала тихо плакать, пока я нес ее через спящий город — к теплу, к безопасности, к будущему, которое мы построим вместе, несмотря ни на что.

И в ту ночь, шагая по пустынным улицам с самым драгоценным грузом на руках, я дал себе клятву, которую намеревался хранить до конца своих дней.

Она никогда больше не будет той потерянной девочкой, сидящей дома с остывающим чаем в руках и ожидающей маму, которая так и не придет с обещанными пирожными.

Потому что я буду возвращаться к ней всегда. В любом состоянии, из любой передряги, через любые препятствия.

Я вернусь, даже если придется проползти последние мили на разорванных в клочья коленях, даже если драконья магия выгорит, даже если весь мир встанет между нами.

Потому что мужчина держит данное слово.

Мужчина защищает тех, кого любит.

Мужчина возвращается домой.