Глава 21 · Рассыпаться в его руках

Элиана

Особняк Вэлморов встретил нас теплым светом в окнах и безмолвным осуждением Харрисона, чье лицо оставалось невозмутимым, хотя я прекрасно видела, как поджались его губы при виде моего растрепанного и грязного состояния. Кейран внес меня на руках через парадную дверь, словно я была невестой на пороге первой брачной ночи, а не измазанной в крови и земле женщиной, которая только что пережила один из худших кошмаров своей жизни.

— Милорд, миледи, — Харрисон склонил голову, его взгляд скользнул по мне, задержался на разбитых коленях, ободранных ладонях, порванной одежде. — Полагаю, вечер выдался… насыщенным?

— Приготовь горячую воду, бинты, антисептические настойки и принеси все в мои покои, — распорядился Кейран, даже не останавливаясь. — Немедленно.

— Уже отправил слугу, как только увидел вас в окно, милорд.

Конечно, отправил. Харрисон был из тех редких людей, которые предугадывают потребности хозяина раньше, чем те успевают их осознать.

Кейран понес меня по широкой лестнице на второй этаж — узнавала знакомые портреты предков Вэлморов на стенах, холодно смотрящих на нас с высоты своего аристократического величия. В прошлый раз я приходила сюда с делом и с доказательствами против Ричфорда, с планом операции. Тогда я была Паучихой, уверенной в себе женщиной, которая точно знала, чего хочет и как этого добиться.

Сейчас я была просто Элианой. Напуганной, измученной, все еще охмелевшей от пережитого ужаса Элианой, которая думала, что потеряла своего истинного, что печать почернела навсегда, что я снова осталась одна.

Кейран толкнул дверь ногой — его личные покои, большая комната с высокими потолками, массивной кроватью с балдахином из темного дерева, камином, в котором уже горел огонь — Харрисон и здесь успел распорядиться, — широкими окнами с тяжелыми бархатными портьерами цвета ночного неба.

Он осторожно опустил меня на край кровати, присел на корточки передо мной, его руки легли на мои колени — бережно, словно я была фарфоровой куклой, готовой рассыпаться от неосторожного прикосновения.

— Покажи, — велел Кейран тихо.

Я молча задрала испорченные брюки выше колен. Ткань прилипла к ранам засохшей кровью, и когда я потянула ее, острая боль пронзила кожу, заставив прикусить губу, чтобы не вскрикнуть.

Кейран замер, глядя на мои разбитые колени — кожа содрана до мяса в нескольких местах, запекшаяся кровь перемешана с грязью, мелкими камешками, застрявшими в ранах. Его челюсть сжалась так сильно, что я услышала скрежет зубов.

— Как это произошло? — что-то в его голосе излишне намекало на сдерживаемую бурю.

— Я бежала обратно к особняку, — ответила честно, слишком устав этой ночью для лжи или уклончивости. — Когда печать почернела и я подумала, что ты… что ты умер… Я не могла оставить тебя там и побежала назад. Споткнулась, упала на булыжники. Потом снова вскочила и продолжила бежать. Не заметила, что разбила колени. Было… не до того.

Кейран закрыл глаза на долгое мгновение, дыша глубоко и размеренно, словно пряча внутри себя желание встряхнуть меня и накричать за безрассудство.

— Лучше бы я приковал тебя цепями к этой кровати перед операцией, — прорычал он наконец, открывая глаза, в которых плясали золотые искры вперемешку с синими. — Заковал бы в кандалы и держал здесь, в безопасности, вместо того чтобы позволить тебе рисковать жизнью и бежать обратно в пасть опасности ради меня, ради мертвеца, как ты, между прочим, думала.

— Попробуй только, — огрызнулась я с остатками своего привычного духа, хотелось настучать ему по голове за такие слова. — И увидишь, как я вырвусь и все равно сделаю по-своему, но тебе не поздоровится!

— Знаю, — его голос смягчился, стал почти нежным. — Именно поэтому я влюбился в тебя, моя упрямая и безрассудная Паучиха.

Сердце замерло, окутанное недоверчивой надеждой. Кейран сказал это так просто, буднично, словно говорил о погоде, а не о любви.

Стук в дверь прервал момент.

Харрисон вошел с подносом, уставленным всем необходимым — тазом с дымящейся водой, стопкой чистого белья, пузырьками с настойками, бинтами, мазями. Поставил поднос на прикроватный столик, поклонился и беззвучно удалился, закрыв за собой дверь.

Кейран смочил мягкую ткань в горячей воде, отжал и приложил к моему правому колену. Я зашипела от боли — вода обжигала рану, размачивая засохшую кровь и грязь.

— Прости, — пробормотал он, но не убрал ткань, продолжая осторожно промывать рану. — Придется потерпеть. Нужно вычистить всю грязь, иначе начнется воспаление.

Я стиснула зубы, вцепилась пальцами в край кровати, пока он методично очищал сначала одно колено, потом другое. Каждое прикосновение было мучением и облегчением одновременно — больно, но я знала, что он заботится обо мне, что его руки исцеляют, а не причиняют вред.

Когда раны были очищены, он взял один из пузырьков, открыл пробку. Резкий запах трав и спирта ударил в нос. Кейран сжал зубы, поднял взгляд.

— Это будет больнее, чем вода, — предупредил он, пристально глядя мне в глаза. — Но необходимо.

Я кивнула, готовясь к боли.

Он вылил несколько капель антисептика на правое колено.

Боль взорвалась яркой вспышкой, обожгла нервные окончания огнем. Я вскрикнула, дернулась, но его свободная рука легла на мое бедро, удерживая на месте.

— Тише, дорогая, почти готово, — шептал лорд, повторяя процедуру со вторым коленом.

Я задышала часто и поверхностно, борясь с желанием оттолкнуть его и сбежать. Слезы выступили на глазах, потекли по щекам — не от боли даже, а от всего накопившегося за эту ночь напряжения, страха, облегчения, эмоций, которым больше некуда было деваться.

Кейран закончил обработку и только тогда отложил пузырек в сторону. Его руки легли на мои бедра с обеих сторон, большие пальцы нежно поглаживали через ткань брюк.

— Храбрая моя девочка, — прошептал он с такой гордостью и нежностью, что новая волна слез подступила к глазам. — Самая храбрая женщина, которую я когда-либо знал.

Потом он наклонился и поцеловал мое правое колено — прямо над забинтованной раной, его губы были теплыми и мягкими.

— Кейран, что ты…

Он поцеловал левое колено, потом снова правое, потом чуть выше, его губы скользили по моей коже, оставляя за собой дорожку огня.

— Целую твои раны, полученные, когда ты, забыв обо всем, бежала спасать меня, — пробормотал лорд между поцелуями. — Благословляю каждый шрам, который останется на твоей прекрасной коже как напоминание о том, что ты готова была умереть ради меня.

Его руки скользнули выше по моим бедрам, сжали, притянули меня ближе к краю кровати, ближе к нему.

— Но больше никогда, слышишь меня? — голос стал жестче. — Больше никогда ты не будешь рисковать собой ради меня. Если придется выбирать между моей жизнью и твоей безопасностью, ты выберешь себя! Обещай мне это.

— Не могу, — прошептала я упрямо. Он не понимает, о чем меня просит, не… теперь. — Не смогу обещать того, чего не выполню.

Он поднял голову, посмотрел на меня — в его глазах плескался такой голод и синее драконье пламя, что сердце некоей герцогини забилось с удвоенной силой.

— Упрямая, — прорычал он, но вопреки его грозно нахмуренным бровям — в голосе его звучало восхищение. — Моя невозможно упрямая Эли!

Его руки скользнули к моей талии, пальцы нашли край моей испорченной кофты, потянули ее вверх. Я подняла руки, позволяя ему стянуть ткань через голову. Холодный воздух коснулся разгоряченной кожи, заставив поежиться.

Кейран откинул рубашку в сторону, его взгляд скользнул по мне — по сорочке, которую я носила под рубашкой, по царапинам на руках, по синяках, проступающих на плечах.

— Везде раны, — прошептал он с болью в голосе. — Ты вся в ранах, я не смог защитить тебя.

— Ты защитил меня, — возразила я. — Остался там, задержал стражу, дал нам время сбежать. Без тебя мы бы не выбрались.

— Но ты пострадала.

— Я жива. Ты жив. Это главное.

Он замолчал, его руки продолжали скользить по моему телу — не соблазняя, а словно бы изучая, запоминая каждую рану, каждый синяк, впечатывая их все, чтобы позже мысленно вернуться и проклясть себя за каждый.

Потом его пальцы коснулись края моей сорочки, медленно потянули ткань вверх. Я поймала его руку.

— Кейран…

— Нужно обработать все раны, — сказал он спокойно, но в глазах его плясали озорные искры. — Медицинская необходимость, дорогая. Чисто профессиональный интерес.

— Ты не врач.

— Нет, но у меня обширный опыт залечивания ран, — парировал он. — Своих и чужих. Доверься мне.

Я колебалась мгновение, потом все же отпустила его руку. Он улыбнулся — победно и по-мужски довольно — и стянул сорочку через мою голову.

Осталась только нижняя сорочка, тонкая и летящая до невесомости и прозрачности, не скрывающая ничего. Я покраснела, инстинктивно скрестив руки на груди.

— Не прячься от меня, — прошептал завороженно Кейран, его руки накрыли мои, осторожно отвели в стороны. — Ты прекрасна. А каждая царапина, каждый синяк делают тебя еще прекраснее в моих глазах, потому что они — доказательство твоей силы, твоей храбрости.

Он снова взял влажную ткань, начал промывать царапины на моих руках, на плечах, его прикосновения были нежными до невозможности для мужчины его размера и силы.

Я наблюдала за ним, за тем, как он склонился над моей рукой, как хмурится, обнаруживая новую царапину, как его губы сжимаются в тонкую линию при виде особенно глубокой раны.

— Расскажи мне о своем отце, — попросил он внезапно, не поднимая головы. — О том, как он пережил смерть твоей матери. Ты упомянула его раньше, когда… когда плакала. Хочу знать.

Я замолчала, не ожидая этого вопроса. Воспоминания нахлынули волной — болезненные, острые, но также теплые, светлые в некоторых местах.

— Отец узнал о смерти мамы через день после того, как это случилось, — начала я тихо, глядя в огонь камина, а не на Кейрана. — Он был при дворе, на каком-то важном совещании с королем. Гонец прибыл посреди ночи с известием. Отец примчался домой на взмыленной лошади, ворвался как безумный.

Я сглотнула комок в горле.

— Он нашел меня в гостиной. Я все еще сидела там с остывшим чаем и ждала маму. Отказывалась ложиться спать, говорила служанке, что мама обещала вернуться, что она не лжет, что обязательно придет. Отец вошел, посмотрел на меня, и тогда впервые я увидела, как что-то сломалось в нем. Он упал на колени передо мной, обхватил меня руками и плакал, плакал так, что весь дом слышал. Великий герцог Грейвуд, Теневой Король столицы, приближенный советник короля, плакал, как ребенок.

Кейран замер, его руки застыли на моей руке, пальцы сжались чуть сильнее, причиняя дискомфорт.

— Мы провели ту ночь вместе на полу гостиной, — продолжала я. — Папа обнимал меня и рассказывал истории о маме, о том, как они познакомились, как он влюбился в нее с первого взгляда, как она согласилась выйти за него замуж только после того, как он доказал, что примет ее работу, ее цель спасать женщин.

— Он любил ее, — прошептал Кейран.

— Безумно, — согласилась, часто-часто моргая. — Она была ему… можно сказать, истинной, хотя печати у них не было и магия их не связывала — их души были связаны. Они были продолжением друг друга. Она начинала движение, а он продолжал, она только поворачивала голову, а он уже смотрел на нее, она улыбалась, а он вставал перед ней на колени, шепча, насколько он любит ее улыбку. После ее смерти он словно стал другим человеком. Замкнулся, ушел в теневой мир с головой. Но для меня… для меня он старался оставаться отцом.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Он взял в свои руки и дело нашего рода, продолжил то, что начала мама. Обучал меня всему — как драться, как разрабатывать планы и на что обращать внимание, как читать людей, как манипулировать, как выживать в этом жестоком мире. Теневой Король столицы и приближенный короля был мне не просто отцом — он стал моим учителем, наставником и… лучшим другом.

— Он дал тебе цель, — понял меня Кейран. — Дал тебе способ продолжить дело матери и так почтить ее память.

— Да, — воспоминания окутывали, даря болезненную тоску. — И я благодарна ему за это. Без этой цели я бы сошла с ума от горя.

Кейран закончил обрабатывать мои раны и отложил ткань в сторону. Его руки скользнули вверх по моим рукам, к плечам, к шее, обхватили мое лицо с двух сторон, заставляя посмотреть на него.

— Твой отец был мудрым человеком, — сказал он серьезно. — Дал тебе то, что нужно было для исцеления. Я восхищаюсь им, хотя никогда не встречал его.

— Он бы одобрил тебя, — прошептала я с уверенностью. — Ты похож на него во многом. Та же сила, та же решимость защищать тех, кто слабее. То же понимание, что истинная власть — это ответственность, а не привилегия. Ты воспитан ровно так, каким бы он хотел видеть мужа своей дочери.

Что-то потемнело в его глазах.

— Мне жаль, что мой отец был другим, — сказал он жестко. — Совершенно другим, не таким, как твой.

Я замерла, чувствуя, что он готов рассказать что-то важное для него.

— Расскажи мне, — попросила мягко, мои руки накрыли его на моем лице. — Расскажи о своем отце.

Он молчал долго, борясь с чем-то внутри себя, однако потом вздохнул, опустил руки, но остался стоять на коленях перед моими ногами.

— Мой отец из староверов-драконов, — начал он медленно, выбирая слова с осторожностью. — Тех, кто до сих пор помнит старые традиции, старые пути, когда драконы были свободны и могущественны. Он вырос, слушая истории о предках, которые могли трансформироваться, летать, повелевать огнем.

Кейран провел рукой по лицу, говоря все отрывистее.

— Но сам он никогда не мог обратиться. Его отец — мой дед — мог, был одним из последних, кто открыто трансформировался перед тем, как Совет Старейшин запретил это ради безопасности расы. Дед был легендой среди драконов, могущественным воином, которого боялись и уважали. Отец рос в его тени, отчаянно пытаясь соответствовать, доказать, что достоин имени Вэлморов.

Я видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.

— Но он не мог даже сравниться с ним. Блок, поставленный отцу в детстве, оказался слишком сильным, или его собственная сила была недостаточна. Не знаю точно. Он не мог не только трансформироваться, но и толком управлять родовой магией, в то время как его отец и братья могли. Это сломало что-то в нем, породило чувство неполноценности, которое разъедало изнутри годами.

— И он компенсировал это, — прошептала я, понимая, куда ведет рассказ.

— Да, — подтвердил Кейран с болью в голосе. — Он компенсировал это регулярным истязанием своей жены, моей матери. Вымещал на ней свою ярость, свою ненависть к себе, свою зависть к отцу и братьям. Бил ее, унижал, ломал морально и физически, пока… Пока она не умерла, когда мне было пятнадцать.

Сердце сжалось от боли за него, за того мальчика, который потерял мать из-за жестокости отца.

— Кейран…

— Я должен был что-то сделать, — продолжал он тише, отстраненнее, словно рассказывал о ком-то другом. — Но был слишком молод, слишком… слаб. Пытался вмешаться несколько раз, получал от него за это. И каждый раз мать умоляла меня не провоцировать его, говорила, что все нормально, что она справится. Но она не справилась. Он убивал ее медленно, год за годом, удар за ударом, пока ее сердце не сдалось в тот последний, особо жестокий раз.

Я сидела, словно онемев, вцепившись в его руки. Какой же кошмар.

— После ее смерти я поклялся себе, — его голос окреп, стал тверже. — Поклялся, что никогда не буду таким, как он. Никогда не подниму руку на женщину, никогда не использую свою силу для того, чтобы причинять боль тем, кто слабее. Что буду защищать, а не разрушать. Что стану мужчиной, которым она могла бы гордиться.

Кейран поднял голову, посмотрел мне в глаза — в его взгляде была такая решимость, такая страсть…

— И когда я встретил тебя, я понял, что получил шанс доказать это. Шанс показать, что мужчина может быть сильным, не будучи жестоким. Что он может защищать, не подавляя, что настоящая сила — в любви, а не в насилии над кем-то.

Я соскользнула с кровати на пол, опустилась на колени перед ним, несмотря на боль в разбитых коленях. Мои руки обхватили его лицо, губы коснулись его губ — нежно, благоговейно, со всей любовью, которую я чувствовала к этому сломленному, но не сломавшемуся мужчине.

— Ты доказал это, — прошептала я в его губы. — Ты уже доказал, Кейран. Ты самый сильный и самый нежный мужчина, которого я знаю. Твоя мама… Она гордилась бы тобой.

Он издал звук — нечто среднее между смехом и всхлипом — и притянул меня к себе, обнял так крепко, что ребра заныли, но это была благодатная боль, якорь в бушующем море общего горя. Мы сидели на полу его покоев, две разбитые души, нашедшие в трещинах друг друга целый мир. Тишина была густой и полной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и сбивчивым ритмом наших сердец.

Потом его руки, всё ещё дрожащие, но уже привычно твёрдые, обретшие прежнюю силу, обхватили меня. Он поднял меня, как что-то бесценное и хрупкое, и поднёс к кровати сбоку, где тени от огня танцевали на стенах особенно ярко в темноте. Опустил на прохладные простыни, лёг рядом и притянул к себе, спиной к его груди. И в этой тишине, под мерный треск огня, мы собирали наши осколки обратно — уже вместе.

Его руки обвились вокруг моей талии, лицо уткнулось в изгиб моей шеи, губы коснулись кожи за ухом.

— Еще один вопрос, — прошептал он в темноту. — Ты спросила по дороге, почему мы скрываем трансформацию. Почему все думают, что это легенда.

— Да, — подтвердила я тихо, не осмеливаясь нарушать тишину. — Расскажи мне.

Его руки сомкнулись на моей талии чуть сильнее.

— Королевский Совет очень постарался, чтобы все так думали, — начал он медленно. — Еще предок нынешнего короля, много поколений назад, когда драконы… вынужденно только присоединились к королевству, увидел в нас угрозу. Мы были слишком сильны, слишком независимы, слишком опасны для его власти. Были в королевстве, но, как и прежде, имели собственную власть, собственный Совет, свои традиции и законы.

Его голос стал жестче.

— Он не мог просто уничтожить нас — драконы составляли значительную часть армии, обеспечивали безопасность границ. Но он мог сломать нас исподтишка и начал охоту на тех, кто мог трансформироваться, — продолжал Кейран. — Не открыто, конечно. Через «опасные задания», «почетные миссии», «защиту границ». Драконы отправлялись в самые смертоносные места и не возвращались. Через два поколения… Нас почти не осталось. Совет Старейшин понял, что происходит слишком поздно, и принял решение о блоках. Лучше спрятать нашу истинную природу, чем позволить короне полностью уничтожить нашу расу.

Я слушала, затаив дыхание, складывая кусочки головоломки.

— Подготовив почву, он начал работу с обычными людьми — подменил историю и мнение о нас. Приказал сжечь все записи о союзе с нами, о том, что мы — Первая Раса мира, о том, какие благородные воины вырастали из драконьих родов, что мы всю историю приходили на помощь любому королевству. Все учебники, все исторические хроники переделаны. Заменил их новыми, в которых драконы описывались как обычные маги с чуть большей силой. Легенды о полете и огне были объявлены выдумками, сказками для детей, а какие-либо свидетельства этого названы ересью и пособничеством демонам. Потому что не могут светлые существа обращаться в монстров.

— И теперь никто не знает правды, — прошептала я.

— Да, — подтвердил он. — Но мы и сами этому потворствовали. Тайна, передаваемая только через семьи, от отца к сыну, от матери к дочери, начала искоренять нас изнутри. Последние поколения, не входящие в древние рода, уверены теперь, что блоки поставлены для контроля магии, для безопасности. Только старейшины и главы семей Древних родов знают истинную причину.

— Ты нарушил табу сегодня, — поняла я. — Когда трансформировался, чтобы спасти меня. Рискнул раскрыть тайну всей расы.

— И сделал бы это снова, — поцелуй куда-то в районе моих волос. — Сто раз сделал бы. Потому что твоя жизнь важнее любой тайны, любой клятвы. Ты важнее всего на свете для меня.

Его губы легли на мою шею — не поцелуй, а медленное, влажное прикосновение, за которым последовал горячий вздох. Я вздрогнула, когда его ладони проплыли вверх по моим бокам, остановившись в сантиметре от груди. Они просто лежали там, тяжелые и горячие, обещая всё, но не давая ничего.

— Кейран, — выдохнула я, и мое дыхание меня не слушалось, став прерывистым.

— Тс-с-с, — его губы зашевелились у самого моего уха, а горячий выдох обжог кожу. — Просто позволь мне почувствовать. Докажи мне, что мы оба здесь. Что выбрались. Живые и целые.

Его руки пришли в движение — мучительно медленное, исследующее. Кончики пальцев скользили по ребрам, обводили изгибы под грудью через тонкую ткань топика. Каждое движение было пыткой и обещанием одновременно, разжигая под кожей глубокое пламя. Жар растекался по жилам, сжимал низ живота, заставлял сердце колотиться в неистовом ритме.

Пальцы его правой руки нашли нижний край ткани и медленно, с невыносимой нежностью, скользнули под нее. Кожа на моем животе встретила это прикосновение острым разрядом. Я резко вдохнула воздух сквозь сжатые зубы, спина сама собой прогнулась, прижимаясь к мужчине.

— Вот так, — его голос прозвучал приглушенно и довольно, губы растянулись в улыбку в мою шею. — Этот звук… Я готов разбиваться и умирать снова и снова, чтобы слышать его вновь. Твой сдавленный вздох, твои алые губы, которые не могут сдержать ахи… Все это мое.

Его пальцы поползли вверх, пока подушечка большого пальца не легла ровно под начало выпуклости чувствительной груди. Герцог замер. Не двигался. Только тепло его ладони прожигало меня насквозь.

— Кейран… — его имя сорвалось со стоном, я попыталась перевернуться, но его железная хватка сомкнулась на моем бедре, пригвоздив на месте.

— Нет, — почти прорычал мне на ухо. — Никаких движений, только чувства. Я хочу изучить тебя. Каждый дюйм. Каждую реакцию.

Его другая рука соскользнула с бедра вниз, обхватила его, сжала почти до боли и притянула меня плотнее к себе. Я почувствовала на пояснице жесткую линию его возбуждения, и внутри все сжалось в ответ, влажное и пульсирующее.

— Я… Пожалуйста, — взмолилась я, уже не зная, о чем, теряя связь с мыслями.

— Что такое, моя ненасытная и желанная? — он дразнил и соблазнял меня своим голосом, а его палец наконец сдвинулся, описал медленный, дразнящий широкий круг вокруг соска, который заострился и горел даже сквозь ткань. — Скажи. Скажи же словами, чего ты хочешь от меня.

— Не знаю… Просто… не останавливайся. Мне надо… надо больше…

Он хрипло рассмеялся, и этот звук завибрировал у меня внизу живота. Его рука наконец накрыла мою грудь целиком, ладонь была шершавой и огромной даже через ткань. В следующее мгновение большой палец провел по соску — жёстко массируя и следом сжимая.

Вскрик застрял у меня в горле, превратившись в протяжный стон. Таз сам собой дёрнулся назад, прижимаясь к его возбуждению, ища облегчения. Кейран снова издал тот гортанный звук, похожий на рык, а пальцы на моем бедре впились в кожу.

— Ты испытываешь пределы моего терпения, Элиана, — его дыхание было горячим и прерывистым у меня на шее. — Я клялся себе быть мягким, быть джентльменом, чтя твою неопытность… Но ты сводишь меня с ума всё больше.

— Не будь мягким, — прошептала я, запрокинув голову, чтобы встретить его взгляд в полумраке. Отблески камина и внутренний огонь дракона в глазах лорда делали его лицо почти божественно прекрасным. — Будь настоящим. Будь собой. Только не прячься от меня. Я приму тебя таким, какой ты есть.

Что-то в нем сорвалось с цепи.

В следующее мгновение мир перевернулся — Кейран резко перевернул меня, накрыл своим телом, придавив к матрасу, а губы захватили мои. Язык вторгся сразу глубоко, властно, вытесняя все мысли, кроме одной: он.

Его вкус, его вес надо мной, его запах — кедр и чистое мужское желание. Я отвечала с той же дикостью, незнакомой мне ранее, пальцы впились в его волосы, шелковистые, ноги обвили его бедра, притягивая ближе, туда, где пульсировала пустота, требовавшая заполнения им.

Руки Кейрана были повсюду.

Они срывали с меня ткань, обнажая кожу для жадных прикосновений. Шершавые ладони скользили по талии, сжимали бедра, взбирались обратно, чтобы заковать в горячий огонь мою грудь. Лорд молил, требовал, дарил взамен чистое пламя.

Каждый жест был одновременно нежностью и одержимостью мной. Я тонула в его поцелуях, задыхалась. Гортанно застонала ему в рот, когда его бедро втиснулось между моих ног и надавило точно в эпицентр мучительного напряжения.

— Кейран! — крик вырвался сам собой, ногти впились в ткань его рубашки на плечах, порываясь добраться до кожи и оставить следы страсти.

— Вот так, любимая, — прошептал он, отрываясь от моих губ, чтобы проложить дорожку поцелуев по моей шее. — Дай мне услышать тебя. Не сдерживайся. Я хочу знать, что доставляю тебе удовольствие.

Его зубы сомкнулись на нежной коже шеи, словно отмечая меня своей. Я извивалась под ним, тело двигалось в неведомом мне ритме, скользило о его ногу в поисках трения, всё нарастающего и уже невыносимого, ища облегчения от напряжения.

— Кейран, я… что-то происходит… — выдохнула я, напуганная интенсивностью ощущений, волны которых нарастали внутри меня.

— Знаю, дорогая, — прошептал он успокаивающе. — Знаю. Просто отпусти. Доверься мне. Позволь мне поймать тебя. Я помогу, красивая моя…

И тогда его широкая ладонь скользнула между нами и надавила на то место, где его бедро терлось о меня, и мир взорвался.

Распался на чистые, белые вспышки. Волны наслаждения накрыли меня, утопили в ощущениях, которые я никогда раньше не испытывала. Кажется, я кричала его имя, цеплялась за него, пока Кейран держал меня в объятиях, шептал что-то нежное на непонятном языке, целовал мои слезы, которые почему-то текли по щекам.

Когда я обмякла, разбитая и опустошенная, он медленно опустил меня на подушки. Дышал тяжело, его лоб был влажным, а в глазах бушевала буря неутоленного желания. Но он лишь мягко провел большим пальцем по моей щеке, смахивая слезу, лежал рядом, приподнявшись на локте, смотрел на меня с таким выражением обожания, что я почти сразу же покраснела.

— Прекрасна, — прошептал он, его пальцы нежно убрали прядь волос с моего вспотевшего лба. — Ты была прекрасна, когда рассыпалась в моих руках.

— Я… что только что произошло? — спросила, все еще дрожа от остаточных волн.

— Я подарил тебе твое первое наслаждение, — ответил он просто, его губы коснулись моего лба. — Первое из многих, которые я планирую дарить тебе всю нашу совместную жизнь.

Потом он откатился на спину, потянул к себе, устроив мою голову на своей груди, обнял одной рукой, держа крепко в своих объятиях.

— Но не сегодня ночью, — добавил он тихо. — Не сейчас, когда ты истощена, ранена, измотана. В нашу первую ночь ты будешь растворяться в моих руках снова и снова, пока у тебя не останется сил стонать ничего, кроме моего имени. Но эта ночь будет тогда, когда ты будешь готова, когда твое тело и душа будут жаждать меня так же сильно, как я жажду тебя.

Я лежала на его груди, слушала ритмичное биение его сердца под ухом, чувствовала, как его пальцы лениво рисуют узоры на моей спине, успокаивая и убаюкивая.

Сон начал накрывать меня мягкой пеленой, я подняла руку, чтобы обнять Кейрана в ответ, когда вдруг заметила что-то странное. Мой взгляд упал на запястье, где красовалась печать истинных.

Она снова была золотой — яркой, светящейся в полумраке спальни. Но узор… узор стал другим. Более сложным, более замысловатым. Появились новые элементы — линии, которые переплетались с основным рисунком, создавая что-то новое, что-то целостное.

— Кейран, — позвала я сонно, поднимая руку, чтобы он мог видеть. — Посмотри на печать. Она изменилась.

Он взял мою руку, замер на мгновение, а после — поднес к своим губам, поцеловал запястье прямо под печатью. Его глаза потемнели, пока он изучал узор.

— Это брачная метка, — прошептал он наконец.

— Что⁈ — я резко села, вырывая руку из его ладони, и уставилась на печать в шоке. — Но как? Мы не… мы еще не…

— Видимо, боги решили, что перед лицом друг друга мы должны быть едины уже сейчас, — сказал Кейран тихо, но вопреки словам — лицо герцога помрачнело. — Не нравится мне это. Не нравится, что боги принимают решение за нас, зачем-то ускоряют события, не давая тебе сделать выбор самой.

Уставилась на него в шоке, повторяя его фразу снова и снова… Он притянул меня обратно к себе, откладываясь на подушки, прижал крепко-крепко, его рука легла на мою голову, удерживая ее на своем плече

— Но что бы это ни значило, мы разберемся с этим. Вместе, — добавил он с решимостью. — А сейчас спи, любимая, ты в безопасности. Я здесь. И ничто не причинит тебе вред, пока я дышу.

Его сердцебиение под моим ухом, его тепло, окутывающее меня, его сила, защищающая меня, — все это убаюкивало, успокаивало, заставляло поверить, что все будет хорошо.

Я закрыла глаза, позволяя сну забрать меня, последней мыслью было то, что здесь, в его объятиях, я впервые за много лет чувствовала себя по-настоящему дома.