Глава 30 · Тьма таится по углам

Кейран

Я никогда в жизни не чувствовал себя настолько цельным, настолько правильно находящимся на своём месте.

Словно какая-то фундаментальная часть меня, которой не хватало с самого рождения, наконец встала на место, заполнив пустоту, о существовании которой я даже не подозревал до этого момента.

Элиана была моей. Теперь навсегда моей. Я заявил права на свою истинную пару так, как это делали драконы с начала времён — войдя в неё, заполнив её своим семенем, смешав наши энергетические сущности так тесно, что даже боги теперь не смогли бы разделить нас. И даже если официальная церемония ещё не состоялась, даже если мир не знал об этом, в глазах моего дракона и Светлых Богов — Эли уже была моей женой, моей супругой, той, кому я принадлежал так же, как она принадлежала мне.

Я приподнялся на локтях, глядя в её лицо — раскрасневшееся, влажное от слёз, с прядями волос, прилипшими к вискам и лбу, с губами, распухшими от наших поцелуев, со следами моих зубов на шее и плечах. Прекрасная. Покоренная и, одновременно, расцветшая. Моя.

— Как ты, любимая? — прошептал, осторожно убирая влажные пряди с её лица. — Тебе было очень больно? Я старался быть аккуратным, но знаю, что первый раз всегда сложный для женщины.

Она улыбнулась — сияющая улыбка, которая освещала всё её лицо изнутри, делала похожей на богиню в свете камина:

— В начале да, — призналась она честно, её рука поднялась, погладила мою щёку нежным прикосновением. — Было больно, когда ты… когда ты вошел. Но потом… потом, Кейран, это было восхитительно. Больше, чем я могла себе представить. Ты сдержал обещание, сделал мой первый раз особенным.

Я наклонился, нежно целуя её, вкладывая в это касание всю благодарность, которую чувствовал.

— Это было только начало, дорогая, — наконец, пробормотал в её губы, усмехаясь. — Первый раз всегда самый сложный, самый болезненный. Но теперь, когда твоё тело привыкло ко мне, каждый следующий раз будет только лучше.

Я осторожно вышел из неё, стараясь делать это аккуратнее, чтобы не причинить дополнительную боль, но услышал только её протестующий стон от потери и пустоты, которая осталась после моего ухода.

Посмотрел вниз и увидел следы нашей близости на её бёдрах и простынях — кровь, смешанную с моим семенем. Доказательство её девственности, которую она отдала мне, доказательство нашего соединения.

В любой другой ситуации это была бы улика, которую нужно было бы уничтожить — аристократическое общество осудило бы нас за близость до свадьбы. Но сейчас я не мог заставить себя пожалеть об этом. Наоборот, какая-то первобытная часть меня, дракон, чувствовала удовлетворение при виде этих следов, этого доказательства обладания.

Встал с кровати и нашёл чистое полотенце и таз с тёплой водой для утреннего умывания, которые стояли на столике у окна, и вернулся к Эли.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — прошептал с улыбкой, садясь рядом и смачивая полотенце в воде. — Это часть моей обязанности как твоего мужчины — ухаживать за тобой после близости.

Я начал осторожно вытирать её между бедер, смывая следы тёплой водой. Элиана вздрогнула от прикосновения к чувствительной коже, закусила в смущении губу, но не отстранилась, не попросила меня остановиться, просто позволяла мне делать это, доверяя так же, как доверяла своё удовольствие несколько минут назад.

Когда я закончил, то тщательно вытер её насухо чистой частью полотенца. Затем отбросил его в сторону и снова лёг рядом, притягивая её к себе и укрывая нас обоих одеялом.

Эли свернулась калачиком у меня на груди, идеально вписываясь, словно была создана специально, чтобы лежать именно так. Её рука была прямо над моим сердцем, я чувствовал её дыхание на коже, её тепло, которое просачивалось в меня, согревая изнутри.

— Кейран? — прошептала Элиана сонно.

— Да, милая?

— Я люблю тебя. Больше, чем думала, что способна любить кого-то.

Моё сердце сжалось от этих простых, но бесконечно значимых слов, которые были ценнее всех сокровищ, всех титулов и почестей, которые я когда-либо получал. Ценнее моей собственной жизни.

— И я люблю тебя, Элиана, — ответил с улыбкой, целуя её волосы, вдыхая аромат жасмина, смешанный теперь с запахом нас обоих. — Больше, чем ты можешь себе представить. Ты — моё всё. Мой свет в ночной тьме. Моя причина продолжать жить.

Но она уже не ответила. Её дыхание стало ровным и расслабленным — Эли заснула, измученная эмоциями дня, болью первой близости и оргазмом.

Я позволил себе просто держать её, слушать, как бьётся её сердце в идеальной гармонии с моим, чувствовать её тепло, её мягкость, её доверие, с которым она спала в моих объятиях, не боясь больше быть уязвимой. Снимая маску Паучихи.

Моя женщина. Моя истинная. Моя Элиана.

Я закрыл глаза, усталость накатывала волнами, сон тянул вниз, обещая отдых после долгого, наполненного событиями дня.

Элиана

Я стояла в комнате, залитой светом — слишком ярким, даже неестественно ярким, таким, который не должен существовать в реальном мире.

Он лился отовсюду и ниоткуда одновременно, не отбрасывая теней, не создавая глубины, делая всё вокруг плоским, двумерным, похожим на картину, написанную художником, который забыл, как рисовать.

Передо мной стояла колыбель — резная, из тёмного дерева, покрытая сложными узорами, которые казались смутно знакомыми, но я не могла вспомнить, где видела их раньше. Может быть, в библиотеке отца? Или в одном из древних храмов, которые я посещала в детстве?

Из колыбели доносился плач младенца, жалобный и требовательный, он разрывал моё сердце на части, заставлял каждую клетку моего тела кричать, что я должна подойти, взять ребёнка на руки, утешить. Защитить.

Мой ребёнок плакал.

Мой сын нуждался во мне.

Мой… сын⁈

Но я не могла двигаться. Ноги были словно налиты свинцом, каждая попытка сделать шаг требовала почти болезненных усилий, словно я пыталась пробиться сквозь густой мёд или болото.

Но я заставила себя сделать один шаг вперёд. Потом остановилась.

Шёпот.

Тихий, почти неслышный, как шелест листьев на ветру, как шуршание мышей в старых стенах. Он доносился отовсюду — справа, слева, сверху, снизу, даже… изнутри моей собственной головы.

Я замерла, прислушиваясь, пытаясь разобрать слова, но не могла. Только интонация была ощутима — то ли предупреждающая, то ли угрожающая.

И тут мимо меня прошёл… Кейран.

Он был спиной ко мне, но я узнала бы его среди тысячи мужчин даже в полной темноте — по широким плечам, по уверенной походке, по тёмным волосам, слегка растрёпанным, по запаху кедра.

Он остановился рядом со мной на секунду, наклонился и любяще поцеловал в макушку. Его голос был полным мягкой улыбки, которую он использовал только со мной:

— Милая, ты не слышишь? Сын плачет. Подойди, возьми его. Он хочет к маме.

Кейран прошёл к колыбели, наклонился и взял младенца на руки. Так уверенно, как будто делал это тысячу раз раньше. Я не видела лица ребёнка, только маленькое тельце, завёрнутое в белоснежные пелёнки, которые казались светящимися в этом неестественном свете.

Плач мгновенно стих, превратившись в довольное гуление. Звуки счастливого младенца, который чувствует себя в безопасности на руках отца.

— Подойди, милая, — позвал Кейран, всё ещё спиной ко мне, покачивая ребёнка. — Ты чего застыла там? Посмотри, как подрос наш сынок. Скоро будет ползать, а там и до первых шагов недалеко.

Я сделала шаг вперёд, преодолевая сопротивление, которое становилось всё сильнее.

Шёпот усилился.

Ещё шаг. Я уже могла различить, что голосов много — десятки, может быть, сотни, накладывающихся друг на друга, создающих какофонию, от которой начинала раскалываться голова.

Ещё шаг. Шёпот превращался в гул — громкий, навязчивый, болезненный.

И вдруг я начала различать отдельные слова:

«Дитя…»

«Дитя…»

«Тьма…»

«Убей…»

«Дитя должно умереть…»

Я замерла, буквально застыла на месте, кровь превратилась в лёд в моих венах. Что это… значит?

— Кейран, — позвала я непослушным голосом, с трудом выдавливая слова сквозь сжавшееся горло. — Ты слышишь это? Шёпот… голоса… Они говорят о ребёнке…

Кейран медленно обернулся ко мне, всё ещё держа младенца на руках, всё ещё покачивая его, убаюкивая. Лицо моего истинного было таким знакомым и родным, что я немного успокоилась. Он разберется, он сейчас скажет, что все в порядке.

— Что, любовь моя? — мягко переспросил Кейран, слегка наклонив голову. — Какой шёпот? Какие голоса? Тебе просто кажется, дорогая. Наверное, ты устала, тебе нужно больше отдыхать. Посмотри лучше, как подрос сынок. Разве он не прекрасен?

Теперь Кейран полностью повернулся лицом ко мне, и я увидела его глаза.

Боги помилуйте… Светлые, защитите…

В них не было ничего человеческого. Ничего от моего Кейрана, от мужчины, которого я любила больше жизни.

Только тьма.

Клубящаяся, маслянистая, живая тьма — чернильная, поглощающая любой свет, который осмеливался приблизиться. Она заполняла глазницы, переливалась, двигалась, как будто внутри черепа жило что-то чужое. И она вытекала — вязко стекала по его щекам тёмными потоками, оставляла следы на коже, капала на белые пелёнки младенца, окрашивая их в серый.

Улыбка исчезла с лица Кейрана, оставив пугающую пустоту — как будто всё, что делало его человеком, было вырвано, оставив только оболочку:

— Эли… — прошептал он. Его голос был его и не его одновременно — знакомые интонации, но под ними что-то другое, что-то злое. — Эли, милая моя… Не нужно пугать малыша. Не нужно показывать свой страх.

Он сделал шаг ко мне, протягивая руки с младенцем, и я увидела, как тьма начинает сочиться из углов рта Кейрана, из ушей, из-под ногтей.

Я отшатнулась с криком ужаса, спотыкаясь и… падая.

И всё растворилось.

Тьма поглотила свет. Я висела в пустоте, где не было ничего — ни верха, ни низа, ни направления, ни времени.

А потом открыла глаза. И поняла, что всё ещё сплю.

Я лежала на кровати в незнакомой комнате. Стены были другого цвета — не того нежно-бежевого, который я выбрала для своей спальни, а глубокого изумрудного. Мебель была другой — даже на вид массивной, из тёмного дерева. Бархатные портьеры на окнах были тёмно-зелёными с золотой вышивкой.

Где я? Это не мой особняк. Это не комната Кейрана в его доме.

Где я⁈

Я села на кровати, спустила ноги и босые ступни коснулись каменного пола, озноб пробежал по позвоночнику. Ночная сорочка неприятно прилипала к коже.

И тут я заметила движение на балконе.

Силуэт.

Небольшой, детский.

Мальчик?

Моё сердце дрогнуло в страхе. Я медленно встала, боясь спугнуть видение, если это видение, или боясь узнать правду, если это реальность. Подошла к балконной двери, которая была приоткрыта, пропуская холодный ночной ветер. Открыла её полностью, вихрь ворвался в комнату, растрепал мои волосы, заставил вздрогнуть от холода.

На балконе, вцепившись в каменные перила побелевшими от усилия ручками, стоял мальчик. Лет пяти, может быть шести. Худенький, с тёмными вихрастыми волосами, которые развевались на ветру. Плечи под тонкой ночной рубашкой были напряжены, спина согнута, как будто он пытался сделать себя меньше. Незаметнее.

— Кто ты? — прошептала я, делая осторожный шаг на холодные камни балкона. — Что ты здесь делаешь в такой поздний час? Где твои родители?

Мальчик медленно обернулся, но когда я увидела его лицо, дыхание застряло где-то в горле.

Боги милостивые…

Это были глаза Кейрана — тёмные, почти чёрные, с золотыми искрами, которые плясали в глубине, драконье наследие, которое нельзя было скрыть или отрицать.

Но черты лица… черты лица были мои. Мой тонкий, прямой нос. Мои высокие скулы. Мой упрямый подбородок.

Это был наш сын.

Он неуверенно и робко улыбнулся мне. Так, как улыбаются дети, которые боятся быть отвергнутыми, но всё ещё надеются на принятие:

— Прости, — прошептал он. — Мне приснился страшный сон. Я хотел посмотреть на звёзды, они успокаивают, когда страшно.

Но в следующее мгновение улыбка на мальчишеском личике исчезла, сменившись выражением незамутнённого ужаса. Его глаза расширились, губы задрожали, он прижался спиной к перилам:

— Почему… — прошептал он, теперь в голосе была только боль. — Почему ты… почему ты держишь кинжал?

Я вздрогнула, непонимание на секунду затмило страх, и я посмотрела на свою правую руку.

И…

В моей ладони было оружие. Узкое, длинное лезвие блестело в лунном свете, острое как бритва. И на нём… на серебристом металле были тёмные пятна, почти чёрные.

Кровь.

Чья-то кровь была на этом кинжале, который я держала, не помня, как он вообще оказался у меня в руках.

С огромным усилием заставляя себя отвернуться, подняла взгляд на мальчика.

Он стоял, прижавшись к перилам, дрожа всем телом, от холода или от страха — я не знала. Обнял себя худенькими руками, пытаясь защититься. Отступал всё дальше к другому краю балкона, где за ним вместо ограды зияла пропасть несколько этажей вниз.

Слёзы текли по его щекам, блестели в лунном свете.

— Ты… — каждое слово ребёнка было пропитано разочарованием и обидой. — Все говорили, что так будет. Говорили, что ты… что я… что я монстр. Но я… я думал, что ты другая. Думал, что ты любишь меня. Думал…

Его голос сорвался на всхлипе, и он сжался ещё сильнее, словно готовясь к удару:

— Ты хочешь убить меня… да, мама?

— НЕТ! — закричала я, просыпаясь.

Реальность вернулась болезненно, как пощёчина. Я сидела в кровати, в своей спальне, в городском особняке. Но рыдания душили меня, не давали дышать нормально. Слёзы текли потоком, я не могла остановиться, не могла их контролировать, всё тело тряслось от всхлипов.

Кромешная темнота окружала меня — камин давно погас, луна скрылась за тучами, и я ничего не видела, только чувствовала.

И тут руки обхватили меня, притянули к твёрдому телу.

Я завизжала от ужаса, вырываясь, царапая, кусая, отбиваясь изо всех сил, потому что в моей голове всё ещё были те глаза, полные клубящейся тьмы, тот голос, который был и не был Кейраном.

— Шшш… девочка моя, тише, — раздался знакомый голос, успокаивающий и обеспокоенный. — Что такое? Что случилось? Тебе приснился кошмар? Это я, любимая. Это Кейран. Я рядом, я здесь. Дыши, просто дыши, любимая!

Кейран.

Я замерла, всё ещё задыхаясь от рыданий. Очень страшась того, что увижу, подняла лицо. Темнота была слишком густой, я ничего не видела.

— Зажги… зажги свет, — выдавила я сквозь всхлипы и икоту. — Пожалуйста! Мне нужно видеть тебя. Мне нужно видеть твои глаза!

Он не задавал вопросов, даже не колебался. Потянулся к прикроватному столику, нашёл спички, зажёг свечу. Тёплый свет заполнил комнату, отбрасывая длинные тени, отгоняя темноту по углам.

Я посмотрела Кейрану в лицо, в глаза, боясь, что увижу ту тьму, то чудовище из сна.

Но нет.

Его обычные глаза, только полные тревоги, смотрели на меня. Никакой тьмы, никакой пустоты. Только он. Лишь мой Кейран, мужчина, которого я любила и которому доверяла.

Я жалко и совсем не храбро всхлипнула, бросилась к нему в объятия, вцепляясь в него так крепко, словно боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе.

— Это был сон, — шептала я в его кожу, трясясь всем телом, слёзы мокрыми дорожками текли по груди ошеломленного моим состоянием Кейрана. — Только сон, только ужасный кошмар. Ты здесь, ты настоящий. Ты со мной.

Его руки крепко обвились вокруг меня, одна погладила мою спину успокаивающими движениями, вторая зарылась в мои волосы, прижимая мою голову к плечу.

— Я здесь, дорогая, — повторял он снова и снова, как мантру, как заклинание против тьмы. — Я никуда не денусь, обещаю. Клянусь своей кровью, своим именем, своим драконом. Что бы ни случилось, я буду рядом. Тебе нечего бояться.

Я слушала биение его сердца под ухом и пыталась убедить себя, что это правда, что кошмар остался позади, что мой Кейран здесь, цел и невредим.

Но даже в безопасности его объятий, в тепле его тела, в утешении его слов, я не могла забыть.

Не могла забыть те глаза — такие же, как у Кейрана, но наполненные бесчувствием и безразличием. Не могла забыть тот вопрос незнакомого ребенка, который разорвал моё сердце на части:

«Ты хочешь убить меня, да, мама?»

Не могла забыть кинжал в моей руке, такой тяжёлый и реальный, с кровью на лезвии.

Что означал этот сон?

Было ли это предупреждением о будущем, которое ждало нас?

Или просто мой разум, измученный страхами последних дней, событиями, пророчеством о седьмом дне, создал очередной кошмар из обрывков тревог и подозрений?

Я не знала.

Знала только одно, ощущала это всем сердцем — порознь мы не выживем в том, что надвигалось. Я чувствовала это всем своим существовом…