Глава 41 · Палач

Элиана

Солома под ногами постоянно шелестела. Я пыталась сидеть неподвижно в углу камеры, обхватив колени руками, чтобы подстилка перестала колоть тело, которое итак уже все чесалось.

И смотрела на каменную стену перед собой, где в трещинах между камнями росла чахлая зелёная плесень.

Когда всё пошло так неправильно?

«Всё будет хорошо, Эли».

А теперь…

Теперь Кейран одержим Тьмой, превращён в марионетку. Я сижу в темнице под королевским дворцом, приговорённая к смерти за преступления Паучихи, о которых глупо призналась перед монархом в порыве гнева.

Хотя… я и до этого была обречена. Почему только меня до сих пор не убили? Не хотят марать руки?

И никто не придёт спасать меня, потому что человек, который знал, где я буду сегодня, сам привёл меня сюда и запер в этой каменной клетке.

А три других… Сжать маяк? Они же просто заберут меня и все. А Кейран? Как же Кейран?

Мысли скакали, перепрыгивая с одного воспоминания на другое без логической связи, разум отказывался сосредоточиться на чём-то одном, цепляясь за обрывки прошлого как утопающий хватается за обломки корабля после крушения.

Вот мы танцуем на балу, его рука лежит на моей талии, ведёт меня по паркету под звуки вальса, глаза сияют искрами, когда он смотрит на меня первый раз, словно в зале нет никого, кроме нас двоих.

Вот он целует меня под звёздами, первый поцелуй, от которого весь мир перевернулся.

Вот он входит в меня в нашу первую ночь, шепчет моё имя, двигается плавно, давая привыкнуть к новым ощущениям.

А потом — чёрные провалы вместо глаз, в которых клубится тьма. Усмешка на губах, искажающая любимые черты. Голос, произносящий жестокие слова о том, как легко было сломить душу дракона, показав ему смерть любимой.

Это не он. Мой Кейран мёртв. Или… заперт где-то глубоко внутри собственного тела, беспомощный узник, наблюдающий, как чудовище использует его руки, чтобы причинить мне боль.

Имею ли право оставаться тут? Кейран не одобрил бы. Я должна вызвать Лукаса, должна обеспечить безопасность ребенку. Сама я мало, что могу, если здесь и наступит моя смерть.

Вытерла слезы тыльной стороной. Мне нужна поддержка, возможно, я смогу их убедить не уходить сразу, а… Да, так правильно.

Рука метнулась к корсажу платья, туда, где должен был находиться кристалл-маяк. «Разбей его, и мы придём.»

Но пальцы наткнулись только на ткань платья, прощупали каждую складку, каждый шов, отчаянно ища хоть малейший твёрдый комок под материей.

Ничего.

Кристалла не было…

Но, как же…

Воспоминание всплыло с пугающей ясностью. Мы стоим в спальне перед выходом, я уже одета в платье, причёска уложена, украшения надеты. Кейран подходит сзади, обнимает за талию, притягивая спиной к своей груди, целует в шею.

Его руки скользят по корсажу, словно проверяя, правильно ли затянут корсет, не слишком ли туго, не мешает ли мне дышать.

«Позволь убедиться, что ты выглядишь идеально, любимая.»

Оно забрало его тогда. Ещё до выхода из дома. Это уже был не мой Кейран, а та тварь, что захватила его тело. Она знала о кристале и устранила единственный способ вызвать помощь. Когда же я потеряла его⁈

Значит, одержимость произошла раньше, чем я думала. Не в тронном зале, не по дороге во дворец. Может быть, ещё вчера вечером? Или сегодня утром?

Когда он в последний раз был настоящим? Когда я в последний раз видела искры в его глазах, слышала настоящую любовь в его голосе, чувствовала тепло его души через нашу связь?

Я не знала. И это незнание разрывало меня на части сильнее любой боли.

Тошнота поднялась волной из глубины живота, сжала желудок в узел. Я едва успела дотянуться до ведра, склониться над ним прежде, чем содержимое желудка вырвалось наружу, обжигая горло желчью.

Рвало долго, мучительно, пока внутри не осталось ничего, кроме спазмов, от которых слёзы текли сами собой. Я оттолкнула ведро подальше, вытерла рот дрожащей рукой и прижала ладонь к животу, там, где под корсетом и слоями ткани билась крохотная жизнь.

— Прости меня, малыш, — прошептала в пустоту камеры. — Прости, что мама втянула тебя в этот кошмар. Ты не виноват, не успел появиться на свет, а уже приговорён к смерти вместе со мной.

Осознание обрушилось всей тяжестью реальности.

Я беременна.

Сижу в темнице.

Приговорена к казни, которая, судя по словам того существа, произойдёт сегодня же.

Мой ребёнок умрёт вместе со мной, даже не успев сделать первый вдох, не увидев солнца, не услышав колыбельной, которую я так мечтала петь ему совместными с Кейраном вечерами.

А он, настоящий Кейран, если он ещё жив где-то в глубине того захваченного тела, никогда не узнает, что должен был стать отцом. Не узнает, что мы создали новую жизнь в те ночи, когда любили друг друга так страстно и так нежно, словно пытались слиться в единое целое.

Я позволила себе выплакаться, не сдерживая звуков, не пытаясь сохранить достоинство герцогини Грейвуд или бесстрашие Паучихи. Здесь не было никого, кто мог бы увидеть мою слабость, осудить за истерику, посчитать недостойной высокого происхождения.

Только камни, плесень и тьма, заполняющая углы, куда не доставал слабый свет из окошка под потолком.

Сквозь слёзы, размывающие мир, всплыли воспоминания о матери, словно кто-то ковырял незажившую рану острым ножом.

Мне было лет восемь, может чуть больше, когда мамочка вернулась домой глубокой ночью после очередной «операции» Паучихи о которой я тогда ещё не знала в подробностях. Только чувствовала, что мама уходит куда-то в очень опасное и возвращается усталая, иногда с синяками или порезами, которые объясняла неудачным падением или столкновением с дверью.

В тот раз она вернулась раненой более серьёзно — левое плечо было обёрнуто какой-то тканью, сквозь которую проступало тёмное пятно крови, лицо бледное, губы поджаты от боли.

Отец встретил её в холле, подхватил на руки с причитаниями, понёс в их спальню. А я, не в силах заснуть от беспокойства, прокралась следом, спряталась за приоткрытой дверью, подслушивая разговор.

Отец срезал повязку, обнажая глубокий порез, и принялся промывать рану водой с какими-то травами, от которых мать шипела сквозь стиснутые зубы. Его руки были нежными, но голос звучал сердито, полный гнева и страха:

«Это безумие, свет мой! Безрассудство! Однажды ты не вернёшься из одной из этих вылазок, и что я тогда скажу Эли? Что её мать погибла, спасая незнакомку от мужа⁈»

Мама засмеялась сквозь боль:

«Кто-то должен защищать тех, кого не защитит закон, любимый. Ты же знаешь это лучше всех, понимаешь, как работает эта система. Закон защищает сильных, тех, у кого есть связи. А бедным, слабым, тем, кого считают собственностью, остаётся только надеяться на чудо. И я хочу быть этим чудом для них.»

Отец закончил перевязывать рану чистым бинтом, завязал узел и опустился на корточки перед ней, взяв её здоровую руку в обе свои:

«Если с тобой что-то случится?»

«Эли продолжит это дело. Я вижу в ней ту же искру справедливости, что горела во мне всю жизнь. Ту же неспособность пройти мимо чужой боли.»

«И это меня пугает больше всего! — почти простонал отец. — Не хочу терять тебя. Боюсь потерять и дочь тоже. Это проклятое наследие уничтожит нашу семью, если мы не остановимся сейчас, пока не стало слишком поздно!»

Мать обняла его свободной рукой, притянула к себе, зарылась лицом в его волосы:

«Это не проклятие, мой дорогой. Это призвание, дар, который даётся свыше. Способность сочувствовать, сила рисковать собой ради других. И Эли… наша девочка будет сильнее меня, умнее, она будет осторожнее, любимый. Она найдёт способ изменить этот несправедливый мир, не разрушив себя. Я верю в неё. Верю, что она сможет то, что не удалось мне. Поэтому поцелуй меня, мой свет. Я буду жить еще очень долго…»

Но мамочка ошиблась.

Меньше чем через десять лет её нашли в грязной канаве, изнасилованную, избитую до неузнаваемости. Городская стража провела формальное расследование и закрыла дело.

Я знала, что это ложь. Знала, что её убили тот, кого она разоблачила, чьи преступления почти вывела на свет.

И я поклялась на могиле мамы, что продолжу её дело. Что стану новой Паучихой, ещё более сильной, ещё более безжалостной к тем, кто причиняет боль слабым.

А теперь я здесь, повторяя судьбу матери — приговорённая к смерти за то, что посмела встать на защиту тех, кого никто не защитит.

— Прости меня, мамочка, прости, — просипела в полустоне сквозь слезы, глядя на каменный потолок. Из горла вырвались подвывания, захотелось вновь оказаться в маминых руках. — Ты была неправа. Я не сильнее тебя. Не умнее. Не смогла изменить мир. Я провалилась, как и ты. Единственная разница в том, что я утяну за собой в смерть ещё и своего ребёнка.

Время текло странно в этой камере. Прошёл час? Два? Или всего несколько минут, растянувшихся в вечность от страха ожидания?

Звук шагов в коридоре заставил меня вздрогнуть, поднять голову от коленей, всматриваясь в дверь. Шаги приближались, останавливались прямо перед моей камерой. Лязгнул засов, отодвигаемый с той стороны, петли заскрипели, дверь распахнулась.

В проёме стояла фигура, силуэт которой я узнала мгновенно. Высокий и худощавый, с прямой спиной, в одной из рук блестел клинок кинжала при свете факела из коридора.

Малверн.

Королевский советник, которого Кейран считал своим главным врагом, тот, кто, по нашему мнению, стоял за всеми интригами, копал информацию обо мне, готовил ловушку для нас.

И теперь он пришёл закончить начатое.

Я вскочила на ноги, прижимаясь спиной к стене, ища глазами хоть что-то, что могло бы послужить оружием, но в пустой камере не было ничего, кроме соломы, ведра и моих рук.

Это оно? Конец приходит так быстро? Даже не дали дождаться рассвета?

Малверн вошёл в камеру, закрыл дверь за собой, прислонился к ней спиной, разглядывая меня. На губах играла усмешка, но в ней не было веселья, только горечь и усталость.

— Не смотрите на меня так, леди Грейвуд, — спокойно произнёс он, поворачивая кинжал в руке, заставляя лезвие поблёскивать. — Словно я чудовище из детских кошмаров, пришедшее пожрать вашу душу.

— А кто вы, если не чудовище⁈ — голос срывался на шепот, до чего же было жутко. — Вы предали Короля, служите Тьме, готовили эту ловушку для нас с Кейраном! Вы…

Он хмыкнул, звук получился почти печальным, и продолжил рассматривать клинок, проводя пальцем вдоль лезвия:

— И… в чём я предал монарха, леди? Поясните мне, потому что, насколько я помню, я служил ему верой и правдой последние десятилетия, с тех пор как его отец возвёл меня в должность советника.

Я открыла рот, чтобы ответить, перечислить все его преступления, все интриги, которые мы с Кейраном приписывали ему, но слова застыли на губах. Вместо них прошептала вопрос:

— И кто же тогда чудовище в этой истории?

Малверн поднял взгляд от клинка и встречаясь со мной глазами.

— Уверен, вы и сами всё прекрасно понимаете, если позволите себе думать, а не поддаваться эмоциям.

Он сделал плавный шаг ко мне, не угрожающий, скорее похожий на движение человека, идущего на эшафот по собственной воле. И я произнесла, осознавая страшное:

— Король? — прорвалось сквозь пересохшие губы.

Малверн пожал плечами, оглядываясь на закрытую дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто:

— Можно сказать и так, хотя это упрощение. Король… он опаснее всего именно потому, что является добровольным союзником Тьмы. — Он повернулся обратно ко мне со странной жалостью в глазах. — Ваш… тело вашего жениха сейчас под контролем того, кого взращивала и обучала Тьма веками. Мастер, как он себя называет. Но эта сущность захватила вашего истинного силой, обманом сломив его волю через страдание. А вот наш монарх… он пришёл к союзу с Тьмой добровольно, в полном понимании последствий.

— Зачем? — Я сползла по стене вниз, опускаясь обратно на солому, ноги отказывались держать. — Зачем королю, у которого есть всё, связываться с Тьмой?

Советник пожал плечами, хмурясь, будто бы размышляя над вопросом, ответ на который казался ему самоочевидным:

— Зачем люди делают это во все времена? Власть и сила, которые они имеют, кажутся недостаточными. Всегда хочется больше. Вечная жизнь, возможность править столетиями, видеть, как твои враги стареют и умирают, пока ты остаёшься молодым и сильным, — горечь просочилась в каждое слово. — Простые желания, облачённые в величественные одежды судьбоносных решений.

Я мотала головой, пытаясь выстроить все в логическую цепочку:

— Но зачем Тьме всё это? Зачем ей союз с королём, захват тела дракона?

Малверн колебался, я видела, как он сжимает рукоять кинжала сильнее, будто размышляя, что делать дальше:

— Тьма слишком много раз проигрывала драконам, леди Грейвуд. Вспомните историю, если вас учили ей правильно, без королевской цензуры. Каждый раз, когда происходил прорыв Тьмы в наш мир, кто вставал стеной на защиту? Кто запечатывал разломы, жертвуя жизнями, магией, целыми поколениями?

Память услужливо подсказала обрывки, которые давал мне отец в детстве, показывая старинные книги из семейной библиотеки, те, что чудом сохранились от королевских чисток, а еще то, чо я прочитала совсем недавно…

Первый прорыв Тьмы. Второй. Драконы снова встали на защиту, потеряв ещё больше своих. Третий… Каждый раз именно драконы были последним щитом между Тьмой и миром.

— Они хотят уничтожить драконов, — прошептала я, складывая кусочки пазла в ужасающую картину. — Убить последнюю расу, способную противостоять им.

— Не уничтожить, — Малверн покачал головой, на губах его мелькнула усмешка. — Гораздо лучше, гораздо изощрённее…

— Использовать их тела и силу, — закончила я за него. — Захватить, превратить защитников в оружие.

Малверн поморщился, но кивнул, подтверждая мои слова. Зловещая тишина повисла между нами. Затем он выпрямился, сделал ещё шаг ближе. Я напряглась, увидев, как его пальцы вновь перехватывают оружие удобнее:

— Простите меня, леди Грейвуд, — сквозь стиснутые зубы пробормотал он. — Я говорил это вашему жениху, когда мы ещё могли разговаривать не как палач и жертва — каждый делает свою работу. И сейчас моя работа…

Он осёкся, поднимая кинжал, и я вскрикнула, выставляя руку вперёд в бесполезном защитном жесте:

— Постойте! Подождите хотя бы минуту!

— Мне приказано привести приговор в исполнение, леди, — советник буквально выдавил слова, на его шее вздулись вены от напряжения. — Я не могу ослушаться. Не имею права.

— Но разве вы не видите, что происходит⁈ — Отчаяние придавало моему голосу силу. — Нужно бороться! Нужно сопротивляться этому! Вы же понимаете, что если Тьма захватит всех драконов, используя их тела, то ничто не остановит следующий прорыв! Мир падёт, и вы вместе с ним!

— Что вы предлагаете, леди? — устало прошептал он, опустился на корточки передо мной, всё ещё держа кинжал наготове, но пока не поднимая его для удара. — Что? Вот вы — истинная пара одного из могущественнейших драконов королевства, женщина с огнём в сердце и справедливостью в душе. Вот я — советник когда-то праведного венценосца, служивший закону и порядку много лет, — и он печально посмотрел на клинок в своей руке. — И вот кинжал, который я должен окропить вашей кровью, чтобы Мастер смог занять место вашего жениха навсегда, разорвав последнюю связь, удерживающую осколок души дракона.

— Мастер? — переспросила я, цепляясь за повторно произнесенное незнакомое слово. — Кто это?

Малверн вздохнул, поднимаясь и делая шаг назад, а я вдруг поняла — если бы он действительно хотел убить меня, он бы уже сделал это. Что-то удерживало его, какая-то внутренняя борьба, которую я видела в каждом его движении и слове.

Словно бы он был рад, что я оттягиваю время, даю ему отсрочку перед необходимостью совершить непоправимое.

— То, что заняло тело вашего жениха, — пояснил он, отводя взгляд к окошку под потолком. — Мастер. Тёмная сущность, душа возрождённого дракона, прошедшая через столетия служения Тьме и перерождений.

— Дракона? — прохрипела пораженно, едва не задохнувшись от шока. — Вы говорите, что эта… эта тварь, захватившая Кейрана, сама была драконом когда-то?

Он кивнул, опускаясь на пол напротив меня, садясь и положив кинжал на колени:

— Вы плохо знаете историю, леди Грейвуд, хотя это не ваша вина. Вы, вероятно, даже не застали настоящих книг, не подвергшихся переписи. Ещё при жизни прошлого короля был издан указ об уничтожении всех текстов, содержащих упоминания о… неудобных фактах. — прижал ладонь к седеющему виску. — Первым, кто впустил Тьму в этот мир, был дракон, леди. Представитель Первой Расы, Детей Богов, созданных как защитники мира. И он предал своё предназначение ради одной цели — спасти свою истинную пару от смерти.

Я слушала, затаив дыхание, сложив руки на животе, пытаясь защитить ребёнка от этой ужасающей истории.

— Вы знаете о «дыхании жизни»? — спросил Малверн, я нахмурилась, пытаясь вспомнить.

Где-то читала об этом, в каком-то из свитков отца…

— Целительская сила, — медленно проговорила я, складывая обрывки знаний. — Способная исцелять даже смертельные раны, воскрешать, если в теле ещё теплится хоть искра жизни. Дар пятой ступени, доступный только драконам, величайшим целителям.

— Именно, — кивнул он, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое, о котором рассказывал. — Мастер при жизни, когда ещё был живым драконом с именем и честью, не владел этим даром от рождения. И когда его истинная пара заболела неизлечимой болезнью, пожирающей её изнутри, он искал способ спасти её. Посетил Империю Грогр…

— Это же мёртвая пустошь сейчас, — перебила я. — Там ничего не растёт, земля отравлена, как говорят.

— Сейчас да, — согласился Малверн. — Но в те времена, семнадцать тысяч лет назад, это была процветающая империя, прародина первой расы, центр знаний и магии. Мастер пришёл к императору и просил дать ему величайшего целителя империи, того, кто владел «дыханием жизни», чтобы исцелить его умирающую возлюбленную, — он замолчал, в тишине камеры слышалось только моё прерывистое дыхание. — Но император отказал.

— Почему? — прошептала я. — Почему отказался помочь?

— Потому что, по законам первой расы, записанным ещё богами при сотворении мира, только высшим силам дано решать, жить или умирать истинной паре, — пояснил Малверн, в его голосе вдруг прозвучала искренняя грусть по давно умершему дракону, чья любовь обернулась проклятием для всего мира. — Вмешательство в эту священную связь считалось святотатством, нарушением божественного порядка. И Мастер…

— Озлобился? — закончила за него.

— Да. При жизни своей истинной он обошёл все королевства, известные в то время, каждый клочок земли, где могли быть целители, способные помочь. И везде получал отказ, основанный на тех же религиозных запретах, — Малверн сжал кулаки. — Она умерла на его руках, несмотря на все его попытки, всю его силу и магию. И тогда он не остановился. Одержимый горем и ненаистью, он начал искать способы вернуть мёртвых к жизни любой ценой, даже запретными методами, осуждаемыми всеми расами. И именно тогда к нему пришла Тьма.

— Пришла? — удивленно переспросила. — Как именно?

— По легенде, записанной в уничтоженных трактатах, она явилась ему во сне после похорон его истинной, — охотно продолжал Малверн. — Предложила обмен. Он впускает Тьму в этот мир, открывая первый разлом, служит ей проводником и оружием, а взамен Тьма воскресит его возлюбленную, вернёт её к жизни такой, какой она была. И он согласился, ослеплённый горем. Предал свой род, первую расу, Богов, и провёл ритуал, разрушивший завесу между мирами.

Я сидела, обхватив колени руками, пытаясь представить эту картину. Дракон, потерявший всё, стоящий над телом любимой и совершающий непростительное преступление против всего мироздания ради одной призрачной надежды. Представила Кейрана… и… я не была уверена, что он не поступил бы также, если бы у него была надежда.

— Но его остановили, — прошептала. — Первый прорыв был отражён, разлом запечатан. Я читала об этом.

— Конечно остановили, — кивнул Малверн. — Объединённые силы всех рас, возглавляемые драконами, которых он предал, сумели запечатать разлом ценой невероятных жертв. И Мастера убили в той битве, публично разорвав его тело в воздухе когтями драконов в обороте на части и развеяв пепел по ветру. Но его душа, связанная договором с Тьмой, не нашла покоя. Он перерождался снова и снова, каждый раз пытаясь завершить начатое, открыть новый разлом, впустить Тьму. Второй прорыв, третий… Столько раз, что имя его было забыто, история искажена, а сам он превратился в чудовище, служащее Тьме не из любви к мёртвой женщине, а по привычке столетий служения.

— Ради любимой, — медленно проговорила я, слёзы снова подступили к глазам. — Он сделал всё это ради неё. И что же? Тьма воскресила её, как обещала?

Малверн покачал головой, на губах его появилась скорбная усмешка:

— Я уверен, он и сам уже давно потерял цель в этой бесконечной тьме, в которую погрузился. Он и сам, вероятно, уже забыл её имя, черты лица, звук голоса. Осталась только пустота, заполненная служением Тьме, и желание закончить то, что начал, просто потому, что больше… ничего не осталось.

Мы сидели еще несколько долгих мгновений, каждый погружённый в свои мысли. Затем я подняла взгляд:

— И почему всё это происходит сейчас? Когда началось это безумие? Что изменилось?

Малверн поднялся на ноги, подошёл к окошку, всматриваясь в небо:

— Когда Мастер переродился в очередной раз несколько десятилетий назад и пришёл к нашему тогда ещё молодому королю с предложением вечной силы и вечной жизни, власти над временем и смертью, — он обернулся ко мне. — И молодой, но амбициозный монарх, жаждущий большего, чем дала ему судьба, согласился.

— Откуда вы всё это знаете? — спросила, поднимаясь на ноги следом, страшась оставаться незащищенной. — Откуда вам известны такие подробности?

— Потому что я служил ещё его отцу, предыдущему королю, — ответил Малверн со старой болью в голосе. — Я видел, как тот под влиянием Тьмы, просочившейся ко двору, пытался уничтожать драконов, издавая всё более жестокие законы, ограничивающие их, заставляющие регистрировать каждого дракона как угрозу. Бросающие на передовую. Но ничего не вышло, драконы слишком сильны, слишком нужны королевству. И тогда родился новый план…

— Использовать их тела, — повторила очевидное уже. — Захватить изнутри, превратить в оружие.

— Именно, — подтвердил он. — Я пробовал отговаривать нашего нынешнего короля, когда заметил первые признаки влияния Тьмы. Умолял его отвергнуть предложения Мастера, не повторять ошибок отца. Но потерпел поражение. И теперь…

Он замолчал, смотря вниз на клинок.

— Почему вы стали пособником⁈ — искренний гнев прорвался сквозь страх. — Почему не боретесь, не сопротивляетесь, раз понимаете весь ужас происходящего⁈

Малверн поднял взгляд на меня, в его глазах были слёзы, которые он больше не пытался скрыть:

— Потому что, Элиана, — он впервые назвал меня по имени, — у всех нас есть слабые места. Точки, надавив на которые, можно сломить любую волю, заставить совершить предательство.

Он поднял кинжал, занося его над головой, слёзы текли по впалым щекам. Дыхание замерло на моих губах, сорваться мольбой или криком. Сейчас. Конец наступает в эту самую секунду, и я ничего не могу сделать.

Но вместо того, чтобы закрыть глаза и ждать удара, я прижалась спиной к стене и прошептала сквозь собственные слёзы:

— Какое… слабое место у вас, Малверн?

Его рука с клинком тряслась в воздухе, замершая в высшей точке замаха. Я продолжала, слова шли сами:

— Скажите мне… даже если я ничем не смогу вам помочь, даже если через минуту я буду мертва… я бы не хотела, чтобы вы несли такой груз в одиночестве. Разделите его со мной. Пожалуйста.

Его всего трясло, советник сжимал зубы, слёзы капали с ресниц, смешиваясь с испариной. И… Кинжал выпал из ослабевшей руки на каменный пол со звоном. А следом Малверн рухнул на колени передо мной, закрывая лицо ладонями, плечи его содрогались от рыданий.

— Моя… дочь, — выдавил он сквозь зубы, сквозь боль, копившуюся годами.

Я едва дышала, не веря, что всё ещё жива, что клинок не пронзил моё сердце. Опустилась на корточки рядом с ним, не прикасаясь, просто находясь рядом:

— Ваша дочь? — прошептала максимально мягко. — Где она? Что с ней?

Малверн опустил руки, поднял на меня покрасневшие глаза, в них было такое отчаяние, что моё собственное горе показалось ничтожным в сравнении с его:

— Когда я… когда пошёл против короля, когда пытался образумить его, открыть глаза на то, что творит Тьма, используя его жажду власти… — Он сделал прерывистый вдох. — Он захватил мою дочь. Мою единственную, любимую больше жизни девочку. Заточил в подземельях дворца, в камере, куда не проникает свет, где нет ничего, кроме крыс. И заставил меня принести клятву Тьме.

Его пальцы сжались в кулаки, он смотрел на них, но не видел:

— Я не смею ослушаться этой клятвы, понимаете⁈ С каждым моим непослушанием, с каждым отказом выполнить приказ… Тьма наносит ей новые раны. Режет кожу, ломает кости, причиняет боль, от которой она кричит так, что я слышу эти крики даже сквозь толщу камня. И я ничего не могу сделать, чтобы остановить это! Ничего!

Он потянулся к кинжалу, поднимая его трясущейся рукой с пола:

— Сколько ей лет? — выдохнула я, следя испуганно за его передвижениями, в голове проносилась вереница мыслей.

Что мне делать⁈

— Д… двадцать шесть, — прохрипел мужчина, заикаясь. — Она почти ваша ровесница. У неё такие же тёмные волосы, как у вас, такие же живые, полные огня и жизни глаза… или были, пока Тьма не начала пожирать этот свет. Последнее… — он замолчал на несколько секунд, собираясь с силами. — Последнее, что она сказала мне, когда я видел её два года назад… Что она не хочет, чтобы я нёс этот груз. И что я не виноват в том, что произошло с ней.

— Вы не виноваты, — отчаянно и быстро прошептала я. — Вы такой же заложник, как и она, как и я, как и Кейран. Я не виню вас, слышите?

Он застонал и замотал головой, вскакивая и поднимая кинжал, занося его вновь:

— Перестаньте! Перестаньте говорить эти слова! — Малверн почти рычал сквозь слёзы. — Мне не станет легче от того, что вы прощаете меня, потому что я всё равно убью вас! Понимаете⁈ Я всё равно запятнаю этот кинжал вашей кровью, потому что иначе моей дочери вырежут глаза, и она проведёт остаток жизни в слепоте и агонии!

Он кинулся ко мне, и я отшатнулась, вскрикивая:

— Стойте!

— Элиана! Не делайте мне больнее. Наша с вами судьба предрешена, и… — но советник остановился, клинок трясся в воздухе.

— Стойте, прошу вас! — выбросила руки вперёд, защищаясь. Меня всю колотило, мне было душно и холодно. Хотелось проснуться в объятиях Кейрана и развеять кошмар, но его… Кейрана не было. — Если вы не можете не убивать меня… если нет способа избежать этого приговора… то у меня есть последняя просьба к королю. Передайте её, пожалуйста. Это же не нарушит указ? Это же допустимо?

Малверн колебался, кинжал застыл в воздухе. Внутри советника боролись две силы — отчаянное желание закончить это быстро и какая-то слабая надежда на то, что отсрочка что-то изменит.

— Какая просьба? — просипел он.

Я лихорадочно думала, перебирая варианты, ища хоть что-то, что могло бы дать мне время, шанс, возможность… И внезапно ответ пришёл сам, самый отчаянный:

— Кейран. Я хочу, чтобы меня убил Кейран, а не вы.

Малверн отшатнулся, опуская кинжал и смотря на меня так, словно я сошла с ума:

— Вы безумны! Это уже не ваш муж, леди Грейвуд! В том теле сидит Мастер, сущность, служащая Тьме! Он только получит удовольствие от вашей смерти!

Судорожно закивала, давясь подступающими от страха рыданиями, опускаясь на колени перед мужчиной и складывая руки молитвенным жестом:

— Я знаю. Я понимаю. Но… молю вас, Малверн. Если я должна умереть сегодня… если нет способа избежать… то позвольте мне хотя бы умереть, глядя в его глаза. В глаза того, кого я любила. Я хочу, чтобы именно он, его руки, совершили это. Последнее, что я увижу перед смертью… пусть это будет его лицо.

— Его душа разбита на осколки, заперта глубоко внутри в другом измерении сознания, — пробормотал едва слышно Малверн. — Там не осталось ничего от того человека, которого вы любили. Только тьма.

Прикусила губу до боли, слёзы текли по щекам, капая на каменный пол:

— Я знаю. Но всё равно… прошу вас. Передайте эту просьбу королю. Пусть это будет моим последним шансом увидеть любимого.

Малверн стоял неподвижно долгие секунды, смотря то на меня, то на кинжал в своей руке, куда-то внутрь себя. Затем опустил оружие, кивнул и повернулся к двери:

— Передам. Не обещаю, что они согласятся, но… передам.

Он сделал несколько шагов к выходу, положил руку на ручку двери, но застыл на пороге, не оборачиваясь. Пару мгновений тишины, затем он прошептал так тихо, что я едва расслышала:

— Спасибо…

И вышел, закрывая дверь за собой.

Осталась одна в темнице, помертвевши опустилась обратно на солому, прижимая руки к животу. Я выиграла время. Немного, может быть всего несколько часов. Но этого должно хватить. Должно. Подняла взгляд к окну.

— Я готова, — прошептала в темноту камеры, обращаясь к тому, кого больше нет. — Приди за мной, любимый. Я буду ждать.