10

Франческа Лебланд

И снова в моих руках записка — к столику с мужчиной в маске дракона.

Захожу за угол и прислоняюсь к стене спиной. Дыхание сбивается.

Тело ватное и мягкое, будто лишённое веса, и кажется, будто стена едва заметно покачивается. Лицо горит.

Я впервые сталкиваюсь с тем, что женщины так откровенно… флиртуют.

Пытаюсь собраться, но мысли плывут густо и медленно, как патока.

Мэйрин заставила меня сделать ещё пару глотков горячительного — и, кажется, они были лишними на пустой желудок.

Да, он, конечно, эффектный… этот мужчина в маске дракона. Но здесь полно других. Почему именно он? И почему я так волнуюсь?

Просто этот гость… с ним что-то не так.

Не так, как со всеми остальными.

Почему он так смотрел? Пристально, в упор, будто видел не маску на моём лице, а то, что под ней.

Может, я что-то делаю не так? Но я делаю то, что сказала Мэйрин: принести — молча уйти. Без взглядов. Без слов. Кажется, просто.

Где, собственно, Мэйрин? Мне срочно нужна её помощь. Пусть лучше она отнесёт, а я пойду… уйду в другую часть зала. Туда, где светлее и не так душно.

Ищу её туманным взглядом, но картина передо мной плывёт — Мэйрин нигде не видно.

Доверить некому — придётся нести самой.

Ещё один глоток твейна оказывается роковым: он придаёт мне храбрости, разливая по телу ленивое тепло.

Наверное, это меня и спасает от переизбытка волнения… или, наоборот, толкает прямо в него.

Когда я поднимаюсь по лестнице, дыхание становится глубже, а движения — плавными, чужими, размазанными. Пальцы, горячие и невероятно чуткие, скользят по гладким перилам.

Я словно увязла в сиропе: всё вокруг обрело плотность и сопротивление.

Мысли путаются, набегают друг на друга, как всполохи, и уплывают, не оставляя ничего, кроме смутного трепета.

Оставить записку. Уйти , — вбиваю себе в голову.

И когда я оказываюсь в нише, сердце стучит в груди гулко — отдаётся в висках, заглушая даже музыку.

Он сидит на своём месте и, похоже, не собирался никуда уходить.

Примет ли вообще это приглашение?

Впрочем, какая мне разница.

Я делаю шаг к столику и замечаю, что он один.

Кладу записку уже без дрожи — её сменяет другое чувство. Любопытство. Желание взглянуть на него.

Он сидит всё так же — будто высечен из тьмы. Маска дракона поглощает свет.

Всё во мне сжимается, стоит только попасть под этот взгляд.

Я не вижу лица, но чувствую — он смотрит.

Как хищник перед броском.

Мне не нужно было смотреть на него.

Но я подняла глаза.

Его реакция оказывается неожиданной.

Сильные, горячие пальцы, словно из расплавленного металла, обхватывают моё запястье.

— Это твоё приглашение?

— Что? Нет, господин, это передали… — теряюсь, не ожидая подобной реакции. Разве не очевидно, что я всего лишь работаю?

Или Мэйрин мне что-то не договорила.

Он будто меня не слушал.

Он не выпустил руку.

Наоборот — поднялся.

Высокий. Грозный. Устрашающий в этой маске дракона — она делает его почти нереальным, будто сам древний хищник сошёл с барельефов, украшающих стены.

Я машинально отступаю и спиной упираюсь во что-то холодное, зеркальное.

От прикосновения стекла по коже бегут мурашки. Холод зеркала в резком контрасте с жаром его тела вызывает почти болезненное ощущение.

Он стоит слишком близко.

Кладёт ладонь на гладь зеркала рядом с моей головой.

Воздух между нами густеет, насыщенный ароматом мужского парфюма — свежим, грозовым, древесным.

Слишком знакомым.

Он гипнотизирует тёмным, почти звериным взглядом из прорезей маски.

— Что вы хотите? — выдыхаю, замирая, чувствуя дрожь в руках и ногах.

Его ресницы опускаются — он смотрит мне на губы.

Моё дыхание ломается, становится глубже. Я ощущаю его дыхание у самой щеки.

И не понимаю, чего больше — страха или того запретного жара, от которого внутри становится тесно и горячо одновременно.

Мужчина поднимает руку и одним коротким движением срывает с себя маску.

И всё внутри меня обрывается.

Что?..

Я только успеваю раскрыть рот от изумления и паники, как его тут же накрывают жадные горячие губы — ректор целует горячо и жадно, не оставляя мне ни секунды на осмысление.

Я дёргаюсь, но большая ладонь ложится на мою талию, сжимает, удерживает, будто оценивает, проверяет, из чего я сделана.

Мир сужается до этого стремительного, жадного поцелуя, до давления его тела, до движения настойчивых мужских губ.

А дальше происходит что-то, что не поддаётся объяснению. Меня будто накрывает и подхватывает мощной волной — смесь эмоций, выпитого твейна и странного жара, охватившего меня всю, срывает остатки контроля и швыряет вперёд, в его объятия.

Его пальцы впиваются в моё тело жадно, требовательно, узнавая мою податливость. По коже бежит дрожь, спина выгибается, а внутри всё пылает и немеет одновременно.

— Зачем ты пришла второй раз? — спрашивает он, прерываясь, тяжело дыша мне в губы. Его голос ровный, опасно спокойный, но в серых глазах — шторм и что-то звериное, пугающее и то, чему я почему-то не могу не подчиняться.

— Что?.. — теряюсь, туман застилает ум. Я совершенно не могу ни думать, ни двигаться, словно пламя, зажатое в тисках льда.

Давление на моём бедре слишком откровенное, чтобы не понимать, чего он хочет… Рэммел Морстейн.

Паника бьётся, пытаясь прорваться сквозь туман, но мой голос и тело будто запаздывают, не успевают за разумом.

Характерный треск, резкий, как ломающийся лёд: сильные пальцы мужчины рвут резинку чулка, властно впиваются в бедро под лёгкой тканью юбки, оставляя болезненные следы.

Я задыхаюсь.

Его кожа — как раскалённое железо. Я всё же делаю судорожный вдох — и тонy, когда твёрдые губы теперь впиваются в изгиб моей шеи: жадно, горячо, не оставляя возможности отступить.

Всё плывёт — прямо в пропасть.

Я открываю глаза и вижу себя в огромном зеркале на противоположной стене.

И не узнаю.

Припухшие губы горят слишком ярко и вызывающе, словно спелая ягода — запретный, готовый плод греха.

Глаза затуманенные, потемневшие до цвета грозовой ночи. На щеках — нежный румянец, будто от жаркого солнца, а волосы струятся по плечам, как жидкое золото — живые, распущенные, чужие.

Я перевожу взгляд на него — и дыхание застревает в горле.

Он надо мной. Высокий. Тяжёлый.

От него исходит сила и власть, от которой не спрятаться и не сбежать.

Я в его руках — как хрупкий распустившийся цветок: тёплый, живой, слишком откровенно реагирующий на каждое его движение.

Он — шторм. Может сделать что угодно: раздавить или…

И эта мысль пугает и притягивает одновременно.

Останови это, Франческа , — кричу себе.

— Отпустите меня, слышите! — упираюсь ладонями в его широкие плечи.

Он дышит тяжело, горячо, и воздух между нами буквально вибрирует, натянутый, как струна.

Сердце грохочет, кровь шумит в ушах, всё расплывается.

Он нависает и вдыхает запах моих волос — долго, напряжённо, будто пытается что-то понять.

И вдруг его пальцы медленно разжимаются.

В наступившей тишине слышно только, как я судорожно дышу.

Он снова вдыхает запах моих волос — глубоко, хищно.

А в следующий миг резко срывает с меня маску.

И замирает.

Его взгляд становится сплошным льдом.

— Франческа Дирсти. Как я сразу не догадался, — произносит он, и его голос, низкий и грудной, обволакивает.

Моё имя звучит в его устах обвинением, которое я сама себе подписала.

Реальность накатывает с новой силой: оглушительная музыка, приглушённый гул голосов, а на моей коже, на губах — всё ещё пылают следы его прикосновений.

Тело пульсирует. Дыхание перехватывает. Сердце падает в ту самую бездну, в которую он столкнул меня одним лишь движением губ.

— Отдайте! — я инстинктивно хватаю маску, пытаясь вернуть себе хоть каплю защиты, будто этот кусок бархата способен что-то исправить.

Но он уже всё увидел.

Успел разглядеть каждую черту моего лица, пока я стояла разоблаченная в ступоре.

Я вырываюсь — не помню как, просто рванула прочь, пока ноги несли сами.

Выскакиваю на лестницу — музыка бьёт в виски, но я бегу, будто за мной могут погнаться, будто его взгляд всё ещё держит меня за горло.

Я прячусь за тяжёлую вельветовую штору, в нише между колонн, прижимаюсь спиной к бархатной обивке и пытаюсь отдышаться.

Что я наделала?

Что я позволила?

Ноги подкашиваются, в бёдрах пульсирует горячим, ноющим ощущением, и всё тело накрывает липкий, всепоглощающий стыд.

Я ответила ему…

Ему. Рэммелу Морстейну. Ректору. Дракону. Тому, от кого нужно бежать без оглядки — и к кому почему-то тянет.

Перед глазами плывёт. Я вспоминаю, как он прижал меня к холодному зеркалу, а я… ответила. Льнула, растекалась по его рукам, тонула в его поцелуе, ощущая властные, твёрдые мужские губы

И снова — этот жар, непозволительно сладкий, разливающийся по телу.

Что он со мной сделал? И что со мной происходит? Почему на каждый его жест тело так отчаянно отвечало, будто узнавало его, будто только и жаждало этого? Я ведь не должна.

Я не имею права.

Как стыдно.

А следом накатывает ледяная волна: что теперь будет?

Пальцы всё ещё дрожат, сводит судорогой, когда я сжимаю маску. Тошнота от страха смешивается со сладкой, тёплой тяжестью где-то глубоко внутри, там, куда я не хочу заглядывать.

Я отвечала ему. Дракону. Помолвленному с моей сестрой. Целовалась, как безумная, без памяти. И самое ужасное — мне это нравилось.

Он узнал меня. Увидел. Понял.

Я отталкиваюсь от колонны и осторожно выглядываю из укрытия. Где-то там, за этими стенами, стоит он. Тот, кто сорвал с меня маску — и защиту, и иллюзии.

Что будет завтра — не знаю. Но знаю точно: забыть его губы сегодня не смогу. Как бы ни старалась.

— Где ты, Мэйрин?.. — почти беззвучно шепчу я, лихорадочно водя взглядом по залу.

И вижу.

Курсантка скользит между столиками, оставляя у одного из них записку, и возвращается к нашему укрытию.

— Мэйрин! — срывается у меня, слишком резко.

Я рвусь к ней, держась ближе к колоннам, и, настигнув, вцепляюсь в её руку.

— Ну как, нравится работа? — встречает она меня улыбкой.

— Что ты мне не сказала про записки? — шепчу я, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев. — Говори.

— Ты относила записки наверх? — Мэйрин настораживается, её взгляд бегает по моему лицу.

— Да, — мой голос звучит чужим, приглушённым. — И… там был…

Я прикусываю язык. Имя застревает в горле.

— Я знаю, кто там был. Рэммел Морстейн, — неожиданно произносит Вислоу, поправляя бархатную маску.

Воздух между нами густеет от одного его имени.

— Он бывает тут нечасто, но иногда приходит со своим адъютантом. Хорош сукин сын, — она криво улыбается и переводит на меня слишком внимательный взгляд. — Фрэнс… — Мэйрин делает шаг ближе. — Я должна была предупредить. Верхний ярус — запретная зона. Туда нельзя. Даже если гости настаивают. Там гость сам выбирает, чего он хочет. Сам. Напрямую. Без посредников.

— Ну спасибо, — горько выдыхаю, чувствуя, как подкашиваются ноги и к горлу подступает ком. Теперь понятно, почему он решил, что меня можно вот так…

— Теперь знаю, — добавляю слабо.

Она виновато опускает плечи, скрещивает руки, будто защищаясь.

— Прости. Что-то произошло? Он… накричал на тебя? — голос её тихий, осторожный, будто она боится ответа.

— Нет.

— Потребовал администратора? Жаловался?

— Нет.

Мэйрин на секунду расслабляется, но тут же замирает снова.

— Тогда… не волнуйся, — её взгляд пристально изучает моё лицо, задерживаясь на дрожащих губах, на румянце, что пылает на щеках. Слишком пристально. — Да, это полностью моя вина. Я не хотела тебя подставлять, поверь, — в её голосе звучит искреннее сожаление. — Я возмещу.

Я вижу, что она не сделала этого специально. Но легче от этого не становится. Завтра он меня вышвырнет.

— А как ты поняла, что под маской был именно он?

Я молчу. Пальцы непроизвольно сжимаются, впиваясь в ладони.

Стыдно. Невыносимо стыдно признаться.

Не сказать же ей про его тяжёлый взгляд, про то, как он прижал меня к зеркалу… и как я не сопротивлялась.

— Фрэнс, — она наклоняется ближе, — между вами что-то произошло, да?

— Нет, — отвечаю я, слишком быстро, придавая голосу показное спокойствие. — Боюсь, что он понял, кто я.

— Не переживай, такие гости к утру забывают, что было ночью. Тем более он… — она делает паузу. — К тому же наш главнокомандующий помолвлен с твоей сестрой. Лучше не говори ей, что он был здесь. Ну, ты понимаешь… здесь всё инкогнито. Хотя я знаю твою преданность сестре и…

— Она мне не… — осекаюсь.

Хотела сказать «сестра», но вовремя сдерживаюсь.

— Вы поссорились? Ликия и Эдит к тебе не просто так прицепились, да?

— Это не важно, — жёстко отрезаю. — Я сама разберусь.

— Ладно, — Мэйрин отступает. — Может, тогда ещё твейна? — она сжимает моё плечо.

На самом деле я бы не отказалась — с учётом того, что теперь меня ждёт.

— Хватит мне на сегодня, — тихо отвечаю я.

***

После разговора с Мэйрин я отправляюсь в туалетную комнату. Запираюсь изнутри.

Чулки пришлось снять и выкинуть — дракон порвал их в нескольких местах. Прикрываю веки, заставляя дыхание выровняться, отгоняя воспоминания.

Не получается.

Новых у меня нет, и я отчаянно надеюсь, что после всего меня хотя бы не оставят без заработка.

К счастью, лишать его меня никто не собирался. Рэммел Морстейн после того, как я вернулась в зал — исчез. Запретная зона пустовала, и я смогла спокойно доработать. Это должно было успокоить, но почему-то только усилило тревогу.

Чем ближе было утро, тем мрачнее становилось на сердце.

В Академию мы возвращались ранним утром. Я была уставшая и сонная, но с полным кошельком денег. Мэйрин не солгала — заплатили прилично, неприлично много, гораздо больше, чем я рассчитывала. Но радости не было. От одной мысли о предстоящем разговоре с ректором, о возможном выговоре или отчислении, внутри всё сжималось в холодный узел.

Я отправилась сразу к коменданту. В общую комнату мне доступ закрыт — если туда вернусь, то останусь без волос и формы, а то и чести… А этого я не переживу.

Поэтому я даже не стала спорить, когда Кнокстон назвала цену — у меня просто язык к нёбу прилип.

Сто талеров. На сутки! Это почти месячная зарплата офицера. Грабёж, узаконенный уставом.

Лучше бы отложила на выплату долга! Ещё несколько таких заработков — и я смогла бы рассчитаться.

— Хочешь отдельную комнату — плати. Или проваливай. Кстати… — она принюхивается, как ищейка, переваливаясь через стол, — а что это от тебя так… фу. Где шлялась-то всю ночь? Понятно, откуда у тебя такие деньги.

— Сто десять талеров — и я забываю, где ты была и с кем, — добавляет она лениво, уже не сомневаясь.

Я раскрываю рот, но понимаю: скажу ещё слово — ценник вырастет. Молча отсчитываю купюры, скрипя зубами.

Она смахивает их в ящик, снимает с крючка ключ и бросает на стол.

Сжимая в ладони холодный металл, поднимаюсь на второй этаж. Комната оказывается крошечной, с единственным окном, выходящим на задний двор. Пахнет сыростью и старым деревом.

Но мне ли жаловаться. Войдя, закрываю дверь на ключ. Всего на сутки.

А дальше? Где мне жить?

«А с чего я вообще решила, что меня оставят в Академии?»

Эта мысль накрывает внезапно и тяжело.

Впрочем, я так устала, что, стянув мундир, просто падаю на кровать, накрывая голову подушкой, словно от всего мира сразу.

До занятий ещё пара часов. Можно поспать.

Но сон не приходит.

В голове — громкая музыка, яркие огни, блеск нарядов… и губы Рэммела Морстейна на моей шее.