9

Рэммел Морстейн

За окном моросит противный дождь.

В руке — вторая чашка кофе.

Обычно кофе собирает. Отрезвляет. Возвращает к порядку.

Но не сегодня.

Капли стучат по стеклу, будто кто-то снаружи требует войти.

Я не люблю шум. Не люблю отвлечений.

И уж точно — не люблю, когда день выходит из-под контроля.

Она упала в обморок прямо у меня в кабинете.

На ровном месте.

Сначала подумал — очередная слабонервная. Таких здесь хватает: тонкая психика, давление, магический сбой. Проверять не стоило. Всё ясно с этой Дирсти.

Но потом… что-то было не так.

Когда я поднял её, под ладонью прошла дрожь.

Я не сразу понял, что выбило из равновесия.

Бросаю взгляд на накопитель — он на нуле. Резерв пуст, но я почувствовал импульс.

Мог дойти до сути, но она очнулась. Всё сорвалось.

Что-то помешало.

Обычно сканировать другого — дело секунды, но здесь… как будто защита.

Глаза, наверное.

Тогда, утром, когда она открыла их — в них не было испуга. Не было тупого недоумения.

А ярость.

Я ведь её даже не тронул. С чего она?

Вызов? Нет.

Боль? Возможно.

Делаю сдержанный выдох. Напряжение не отпускает, а дел ещё вагон.

С того часа всё идёт чертовски не по плану.

Эта девчонка, которую я раньше даже не замечал, весь день будто под прицелом моего внимания.

Каждое её движение, каждый взгляд — раздражают.

А мозг ищет повод снова вспомнить.

Отставляю чашку. Кофе горчит.

Она никто. Курсантка первого года. Тень своей сестры.

Аурелия — другое дело: кровь, выдержка, дисциплина.

Эта — приютская. Случайно прошедшая экзамен.

И всё же в ней что-то не так.

И проблема даже не в ней.

Проблема в том, что я это замечаю.

Я не имею права терять фокус. Не имею права позволять себе слабости.

Особенно — из-за приютской девчонки.

Контроль — это основа моей власти. И я не имею право его терять.

В дверь резко стучат, прерывая мои размышления.

Входит Алекс Арден. Мой адъютант.

Каштановые волосы приглажены назад, зелёные глаза блестят вниманием и усталой насмешкой.

Он всегда двигается спокойно, без резкости, будто ничто в мире не способно его вывести из себя.

В отличие от меня. Я привык держать всё под контролем, он — наблюдать.

— Документы по распределению групп, господин ректор, — докладывает он. Кивает спокойно, будто мы не знаем друг друга полжизни.

Когда я смотрю на него, память сама вытаскивает прошлое.

Это была зима. Северный форпост.

Холод такой, что дыхание крошится в воздухе.

Снег, смешанный с гарью, под сапогами хрустит лёд и кровь.

Я тогда был лейтенантом, командовал остатками роты. Нас прижали к ущелью.

Приказ был жёсткий — вывести тех, кто ещё держится на ногах, раненых оставить.

Я стоял до конца, защищая тех, кто не мог двигаться.

Алекс должен был увести тех, кто был ещё на ногах, но он вернулся и вытащил тех, кого уже списали.

Половина группы тогда легла.

После того боя я получил повышение за удержанные позиции, но только благодаря Алексу. Дальше моя карьера пошла по накатанной.

А он — выговор и разжалование “за нарушение приказа и срыв отхода”.

Формально — нарушение субординации.

По сути — единственный тогда поступил как человек.

В Академию он вернулся хладнокровным, с тем самым выражением глаз, будто знает цену любому приказу.

С тех пор он стал моим другом, тем, кому я могу доверить.

А доверие в моей жизни — это роскошь.

— Всё в порядке? — его голос возвращает меня к настоящему.

— В полном, — отвечаю.

Пауза.

— Просто день неудачный.

Он садится без приглашения. Как всегда.

Смотрит на меня, чуть сощурив глаза.

В этом взгляде — слишком много понимания.

— Давай выкладывай, что там, — говорю я, бросая взгляд на документы.

— Сначала ты, — усмехается он. — Вижу, тебя что-то бесит.

Я молчу. В конце концов выдаю:

— День сегодня с самого утра сложный, а эта Франческа только усилила это. Сначала с порчей имущества, потом выходкой на плацу. Полгода училась в тени, и тут за один день… — вкратце обрисовываю ситуацию.

Алекс хмыкает, слушая мой резкий монолог.

— Сними напряжение, — лениво говорит он. — Ты же знаешь как. Трахни её.

Я поднимаю взгляд.

Он сидит, откинувшись в кресле, зелёные глаза блестят насмешкой.

— Она студентка.

— И что?

Сжимаю пальцы.

— Я не сплю с курсантками. Это правило, которое я не нарушаю. К тому же она не в моём вкусе.

Это не просто репутация. Это власть. А власть ошибок не прощает.

— Да брось. Я видел эту Франческу. Фигурка — ничего. Одно исключение из правил не разрушит твою мораль, — ухмыляется. — Предложи ей денег, не откажет. Хотя, думаю, и без этого не откажет. Из кожи вон лезет, чтобы к тебе подобраться. Сольёшь напряжение — и забудешь.

Перед глазами — её лицо. Серые глаза с золотыми искрами.

Розовые яркие губы, темные брови на бледном лице.

Запах кожи, тёплой после сна.

Интересно, она девственница?

Я делаю короткий вдох. Кофе обжигает горло, падает в желудок тяжёлым комом.

Ставлю чашку на стол.

— Нет.

Алекс фыркает.

— Когда-нибудь твоё самообладание тебя и прикончит.

Бросаю взгляд на часы.

Рабочее время закончено. Дела подождут.

В одном он прав — пора спустить пар.

Хочу выжечь этот день из головы.

Но почему, чёрт, всё время всплывает она?

Серые глаза. Запах кожи.

Дрожь, когда стояла передо мной.

Слишком живая.

Слишком близко.

Нужно просто сменить обстановку.

Выпить. Отвлечься.

Поставить мозги на место.

Франческа Лебланд

Вторая половина дня проходит подозрительно спокойно — и именно это настораживает.

Так бывает перед бурей. Все вокруг вели себя так, будто ничего не случилось: привычный гул голосов в коридорах, шаги курсантов, сухие команды инструкторов. Но за этим показным порядком чувствуется натяжение — будто сам воздух знает, что должно произойти что-то неприятное.

Я тоже знаю.

Хожу, как по минному полю, оцениваю каждое слово, каждый взгляд.

Ликия и Эдит не такие, чтобы просто отступить. Наверняка что-то замышляют.

После занятий иду к коменданту. Коридор тянется бесконечно длинным, тусклые лампы светят, как будто сквозь дым.

Подписанный бланк лежит уже наготове.

В верхнем углу — чёткая подпись: ректор Рэммел Морстейн.

Идеально ровный, размашистый почерк — никакой мягкости, никакого сомнения. Даже подпись будто приказывает подчиниться.

Я смотрю на неё дольше, чем нужно, и ощущаю под кожей тот же холод, что исходит от него вблизи. И этот взгляд — опасного хищника.

Сжимаю губы и ставлю свою подпись.

Отработка долга. Мне от неё не отвертеться.

Я должна найти доказательства.

Вымыть первый и второй этаж — это не наказание, это демонстрация.

Чтобы все видели, кто впал в немилость.

Беру швабру и ведро, переодеваюсь в серую рабочую форму.

Туалет первого этажа заперт на ремонт.

Работы хватает и без него: полы, стены, лестничные пролёты — всё монотонно, тяжело и тянется бесконечно. Уже через час спина ноет так, что трудно выпрямиться.

Иногда, проходя мимо окон, ловлю своё отражение.

Бледное лицо, влажные волосы прилипают к вискам, глаза потемневшие от усталости.

Выгляжу так, будто не курсант Академии, а призрак, застрявший между этажами.

И снова злость и ощущение несправедливости. Бросаю тряпку и устраиваюсь на подоконник, чтобы немного отдохнуть.

Мелкий дождь моросит, стекая по стеклу холодными каплями — такими же холодными, как глаза ректора.

И снова он, будь он неладен.

Шевелюсь, нащупывая в кармане холодную карточку клуба.

Вытаскиваю её. Мэйрин всё-таки уговорила взять.

Пустой желудок урчит, я морщусь. Может, это действительно вариант для меня.

Но насколько можно доверять ей? Вдруг это очередная ловушка? Или её подкупили, заставили, пригрозили?

Но не похоже: взгляд Мэйрин слишком прямой. Не похоже, что она умеет быть двуличной.

Нахмурившись, опускаю руки. И думаю…

Если они ищут мой дневник — значит, хотят рычаг.

Если хотят рычаг — будут давить.

А значит, мне нужно перестать быть удобной мишенью.

***

В комнату я возвращалась уже поздним вечером — уставшая и вымотанная.

Мне снова было холодно. Не хватало ещё простыть.

Вспоминаю: меня ещё утром морозило, зубы сводило, пришлось под душем греться.

Поскорее бы лечь под тёплое одеяло. И грелка бы не помешала.

Но вспоминаю, что ещё нужно повторить конспект.

В коридоре тишина.

Только собираюсь войти в комнату — и слышу голоса за дверью.

Ликия и Эдит о чём-то спорят.

Подхожу и прислушиваюсь, нутром чувствуя подвох.

Тревога сжимается в полупустом желудке.

— Да ничего ей не будет! Вон, даже за разгром не вышвырнул, как псину поганую. Оставил. Почему? За это её должны показательно оштрафовать и за дверь выставить! А в ответ — молчание, как будто ничего не случилось, — Ликия нервничает, голос срывается.

— Ведёт себя так, будто уверена: ничего ей за это не будет. Шавка посмела порвать задание на кусочки. Может, она с кем-то из офицеров переспала? Или очень умело работает ртом. Вот и не боится.

Я морщусь, пальцы начинают дрожать.

— Точно помогает ей кто-то, — осеняет Ликию. — Тогда нужно осторожнее быть. Ты вещи её хорошо проверяла? А вот тут не смотрела...

Грохот. Шелест.

В вещах моих копаются мерзавки!

Сжимаю кулаки, готовая ворваться в комнату, но сдерживаюсь.

Нужно знать, что они ищут.

— У неё точно он был! Чёрный такой переплёт, она всё записывала туда. Ищи лучше.

— Да я всё обыскала, и даже сумку её в обед, пока она в душе была. Нет его.

— Точно, трахается с кем-то! Вот и держат её. Ректор вызвал — и снова ничего. На занятиях сидела со всеми, будто ничего и не случилось.

— Что теперь делать? — нервничает Ликия.

— Проучить, вот что. Сама знаешь — нужно отбить желание рыпаться. Собирай всё, — решает Эдит. — Как только она уснёт, обольём её мундир оружейной кислотой.

Вздрагиваю. Что?.. В груди поднимается буря.

Не могу поверить, сколько в них ненависти и злобы.

— Давай ей ещё волосы острижём по самые уши, — фыркает Ликия.

— Волосы оставим на потом, если не исправится.

Хорошо бы найти доказательство, что она спит с офицерами — тогда её точно вышвырнут.

— А это идея! — восклицает Ликия. — Так можно и это устроить!

Я вздрагиваю и отстраняюсь. Всё тело немеет, пальцы леденеют.

Опасно входить в комнату. Но куда идти? Уже поздно.

— Тш-ш, — шипит одна из них. — Она скоро вернётся, не шуми. Это непросто. За такое могут отстранить. Нужно всё продумать. Ладно, поторапливайся, время уже.

В памяти всплывает предложение Мэйрин.

Кажется, это был выход — хотя бы на сегодня.

Вот только вещи свои нужно забрать из комнаты.

Я возвращаюсь к лестнице и иду шумно, нарочно, будто только что пришла.

Когда открываю дверь — эти две змеи уже разбрелись по своим местам, как ни в чём не бывало, встретив меня злыми взглядами.

Бросаю взгляд на кровать — чужие следы: тетради не на местах, покрывало сбито, из шкафа торчат вещи. У меня всегда порядок, и сложно не заметить, что кто-то здесь рылся.

— Что вы здесь искали? — спрашиваю ровно, без лишних эмоций, но взгляд становится острым и холодным, как лезвие. Они это чувствуют.

— Чего? — морщится Ликия.

— Здесь беспорядок. Вы рылись в моих вещах.

— Нам твои вещи не нужны, никто их не трогал, — строит из себя невинную Эдит, голос дрожит.

Делаю глубокий вдох и, бросив сумку на кровать, начинаю быстро собирать самое необходимое: тетради, личные вещи, нижнее бельё. Ночевать я здесь не останусь.

— Эй, ты куда собралась? — ёрзает Ликия.

Не отвечаю.

— Я с тобой говорю, — встаёт Эдит, делает шаг.

Слышу быстрые шаги позади, грубый захват руки — но я поворачиваюсь мгновенно, сжимаю в кулаке заточённый карандаш и приставляю его к лицу Эдит.

— Попробуй только тронуть меня ещё раз, — шепчу холодно, голос режет, как стекло.

Эдит отшатывается.

— Совсем ополоумела… ненормальная, — шипит она, но голос уже не тот — испугалась.

Я ожидала, что они применят силовую магию. Но никто не рыпнулся — мне повезло. Иначе всё могло бы кончиться иначе.

Не отворачиваясь, хватаюсь за холодную ручку двери, открываю её и выхожу в коридор. Удаляюсь быстро, шаги твёрдые — пока они не опомнились и не придумали новую подлость.

По коридору иду, поправляя тяжёлую сумку. Теперь бы найти Мэйрин.

Ночевать здесь я не буду.

И бояться — тоже.

***

Мэйрин, к счастью, я застала в казармах. Она почему-то не сомневалась, что я не откажусь от возможности заработать денег.

И я не стала её разубеждать. Слишком многое сегодня пошло не так, чтобы ещё и отказываться от единственного выхода.

И вот мы подходим к тяжёлым створкам, окованным бронзой и украшенным резьбой в виде сплетённых драконьих силуэтов.

По моим плечам бегут мурашки. Мне становится не по себе.

Это место не для таких, как я. Именно поэтому я здесь.

Перед дверями нас встречает мужчина в тёмном костюме, с маской, закрывающей половину лица. Его глаза — холодные, выверяющие, будто он взвешивает не людей, а их цену. Те самые привратники, о которых говорила Мэйрин.

— Подожди здесь, — бросает она и приближается к нему.

Что-то говорит. Мужчина смотрит в мою сторону. Лица я не вижу — оно под маской.

Этот взгляд цепляет, будто проверяет: сломаюсь я или выдержу.

Невольно провожу рукой по кителю, чувствуя, как туго бьётся сердце. Мой вид совсем не соответствует этому месту: слишком по-ученически для чертогов, где всё пахнет роскошью и грехом, а воздух пропитан властью.

Слишком чисто. Слишком просто. Слишком заметно.

Может, передумать, пока не поздно? Найти другой способ. Но какой? Сегодня мне даже ночевать негде.

Возвращаться туда, где меня уже ждут с кислотой и ножницами, — не вариант.

Вскоре Мэйрин машет мне рукой, призывая подойти.

— Расслабься, всё хорошо, — шепчет она, беря меня за руку.

Но как расслабиться, если здесь всё слишком дорого, солидно и серьёзно?

Внутри — полумрак, пронизанный мягким золотом свечей.

Позолота на стенах дышит светом, зеркала и полированные панели отражают движение огня. Воздух густ, пряный, напоённый смесью благовоний; звучит негромкая музыка — низкие, завораживающие тона будто поглощают, затягивают внутрь.

Здесь не кричат. Здесь шепчут. И от этого становится только страшнее.

Мы поднимаемся по лестнице, ступая по ковру, делающему шаги почти неслышными.

Всё это похоже на храм удовольствий и власти. Дорого, безупречно, но в этой красоте — хищный блеск, будто всё здесь создано, чтобы испытать, сколько ты выдержишь, прежде чем забудешь, кто ты есть.

И кем ты была до этого шага.

Мэйрин оборачивается, на губах лёгкая улыбка.

В коридоре, по которому мы идём, много людей — точнее, девушек. Никто не обращает на нас внимания, каждая озабочена лишь своим отражением и делом. Я никого не знаю. И меня тоже видят впервые.

Это странно успокаивает.

Здесь я — никто. А значит, могу быть кем угодно.

Мэйрин открывает одну из дверей, и мы оказываемся в небольшой комнате — не такой роскошной, как зал, но и здесь те же бархатные стены, дорогие занавески и мягкая мебель. Зеркала в золотых рамах, туалетные столики, усыпанные флаконами, шкатулками и мелочами сугубо женскими.

— Раздевайся, — забирает она у меня сумку. — Вон там ширма, я подам тебе костюм.

— Костюм?

— Ну конечно, не в этом же пойдём в зал, — смеётся.

Я не отвечаю. Потому что если начну говорить — сбегу.

Не верю, что я согласилась на это, но отступать уже некуда.

Захожу за ширму и берусь за пуговицы.

Костюм, который мне подала Мэйрин, сложно было назвать одеждой. Тонкий шёлк облегал каждый изгиб тела, льнул к талии и бёдрам, струился, как жидкое золото, неприлично коротким подолом юбки, едва прикрывая резинку чулок.

Это не форма. Это вызов.

— Ну как, подошло? — интересуется Мэйрин.

— Я не могу в этом выйти.

Мэйрин резко сворачивает ширму, и приглушённый свет падает на меня.

— Ничего себе красотка, — округляет глаза. — Оно в самую пору. Шикарно, — оценивает.

Сама она уже была в таком же наряде, но тёплого, янтарного цвета. И то же самое я могла сказать о ней: несмотря на откровенный крой, курсантка притягивала взгляд.

— Ничего не нахожу шикарного. В этом мне нужно выйти на люди, — хватаюсь за подол, чтобы снять. — Может, есть что-то другое, более закрытое?

— Перестань, — останавливает Мэйрин. — Это просто с непривычки. Поверь, там такие дамы в зале, что к своему наряду ты скоро привыкнешь.

Она замолкает, подступает ближе и несколькими движениями распускает мою скромную причёску.

— Франческа, да ты просто… рождена для света. Смотри, какие локоны, какой блеск. Идеально.

Её слова пугают больше, чем успокаивают.

— Теперь всё… а нет, не всё. Это обязательно, — протягивает белые шёлковые перчатки и маску с позолотой вокруг выреза глаз, сверкающую, изящную.

Мэйрин надевает свою, скрывая шрам на щеке. Теперь её не узнать — она похожа на хищницу: гибкую, уверенную, опасную.

— Ночь пройдёт быстро, ты не заметишь, — говорит она, поворачиваясь к столику. Берёт четырёхугольную бутылку, наливает янтарную жидкость в два стакана и протягивает один мне. — Для храбрости.

— Нет, спасибо, — отказываюсь.

— Один глоточек, всего лишь. Поверь, будет легче.

Я колеблюсь. Но чего я так боюсь? Это просто работа. Специфическая — но я всего лишь одна из обслуги, не больше.

Я делаю это не ради удовольствия. Я делаю это, чтобы выжить.

Беру стакан. Мэйрин чокается краешком о стекло и делает глоток. Я повторяю за ней.

Жидкость обжигает горло и тяжёлым комом падает в желудок. Почти мгновенно становится тепло, волна мягко расходится по телу.

Напряжение чуть отступает. Совсем немного.

Взгляд Мэйрин блестит. Я представляю, как выгляжу сама — и, пожалуй, лучше не смотреться в зеркало. Хватает того, как я себя ощущаю.

«Это всего лишь на один вечер», — твержу себе.

Я получу деньги и смогу заплатить за другую комнату.

А завтра снова стану собой.

Ткань льнёт к коже, шёлк будто дышит вместе со мной. Когда я делаю шаг, он мягко скользит по телу — и вдруг мне становится странно легко.

В коридоре я краем глаза замечаю своё отражение в зеркале — свет падает на плечо, на ключицу, на блеск маски.

Я не отвожу взгляда от своего отражения.

Это не я. Но, возможно, сегодня мне нужно быть именно такой.

— Идём, — торопит Мэйрин.

Мы выходим из комнаты, и на меня обрушивается тёплый, густой букет дорогих ароматов и бархатных голосов. В груди начинает пульсировать что-то странно-волнующее и тревожащее одновременно.

Словно я переступила границу, за которой привычные правила больше не работают.

Мы проходим в зал. Высокие арки уходят в сумрак, своды украшены барельефами драконов, а между колоннами — светильники из чёрного хрусталя, пылающие мягким янтарным светом.

Мы заходим в нишу, обитую тёмным бархатом. Я стараюсь не смотреть на откровенные наряды женщин, где драгоценности и шёлк едва скрывают кожу, но взгляд всё равно цепляется за движение блестящих тканей, за изгибы тел, за хищную уверенность их осанки.

Здесь не стесняются быть желанными. Здесь этим торгуют.

Все эти люди, элита империи, высокородные господа, присытившиеся роскошью и ищущие острые впечатления.

На их фоне мой наряд кажется простым, Мэйрин права. И я мысленно успокаиваюсь.

Я не выделяюсь. Я — одна из многих.

И просто наблюдаю.

Столики, игровые зоны и зоны отдыха, дополнительные комнаты и закрытые шторами ниши — на верхнем ярусе можно легко затеряться. Совершенно иной мир, куда в силу своего происхождения и жизненных обстоятельств мне был закрыт доступ.

Мир, где власть чувствуется кожей.

Я вдруг чувствую, будто в воздухе дрогнула энергия.

Не шум, не движение — а что-то иное. Сосредоточенное. Холодное.

Скольжу взглядом, чтобы понять, что привело это изменение.

И понимаю почти сразу.

На верхнем ярусе, на бархатном диване, восседал мужчина.

Тёмная фигура в золотистом приглушённом свете казалась вылитой из обсидиана

Он не растворялся в пространстве — он его удерживал.

Чёрный костюм, манжеты с золотыми запонками — богатый, влиятельный, властный — так бы я его описала.

Ноги расслабленно расставлены, плечи широкие, тяжёлые, как и подбородок. Губы сжаты в полумраке, оставляя тени в их уголках — тени воли и власти.

Но остальную половину лица скрывала массивная маска дракона, придавая образу ещё больше угрозы и хищности.

Это не маска для развлечения. Это предупреждение. Граница которую нельзя переступать.

Он поднимает руку, чуть отодвигает манжет и смотрит на часы. Даже здесь, где всё пропитано расслаблением и роскошью, он контролирует каждую секунду.

Этот жест небрежный, но точный — как выверенное движение клинка.

Он смотрит в зал — и моё сердце отчего-то даёт короткий сбой.

Не от страха. От узнавания.

Дракон поворачивает голову.

И я совершенно точно знаю — сейчас он смотрит на меня.

Не “в мою сторону”. Не “сквозь толпу”. А именно — на меня.

Я сглатываю и торопливо отвожу взгляд, чуть отступая, прячась за штору.

Слишком поздно. Это ощущение не обманешь.

Перед глазами — блеск серебряного браслета часов и этот жёсткий, точный жест, когда он смотрит на них.

Я уже это видела.

И от этого по спине медленно, опасно ползёт холод.

Рэммел Морстейн

Горячий твейн густо переливается в бокале, отражая золотистый свет. Музыка — низкая, вкрадчивая — добавляет этой густоты, отдаваясь в груди пульсацией.

Ритм здесь рассчитан на расслабление. На потерю бдительности.

В зале полно женщин. Красивых. Ухоженных. Каждая движется так, будто знает цену своим бёдрам и взглядам.

Они не смотрят — они предлагают.

Мой взгляд, давно пресытившийся всей этой лощёной красотой, лениво скользит от одной к другой, но ничего не цепляет. Мысли уходят в дела — думаю об оставленных на столе документах по распределению групп. Лучше бы я с ними разобрался. Опять клюнул на уловку Алекса — сколько раз уже на неё попадался. Хитрый лис.

Для меня время — это порядок, правила, долг. Это ценность, которой я не могу разбрасываться.

Даже здесь. Особенно здесь.

Для него — возможность нарушать эти правила и тратить на совершенно бессмысленные дела. Он живёт вне устава, но всегда выплывает сухим из воды.

Иногда я завидую его лёгкости.

Иногда — презираю.

Но себе позволить этого не могу.

Долг перед родом особенно давит на плечи, будто гранитные плиты. Род требует наследника и продолжения. Передача драконьей силы не оставляет выбора.

Это не желание. Это необходимость.

Каждый из нас обязан закрепить её — через союз, через кровь, через наследие. Таков закон рода, нерушимый с древних времён.

Аурелия проходит испытательный срок — она подходит мне по всем параметрам: чистокровная, породистая самка.

Холодная, выверенная, удобная. Красивая картина в моей запланированной жизни.

У нас с семьёй Леблан договор: она закончит учёбу и только потом станет моей женой. Таковы условия её отца, будто если мы помолвлены, я не могу её трахнуть до свадьбы.

Смешно. Но правила я соблюдаю. Всегда.

У меня есть собственные принципы.

Первое — со студентками я не сплю.

Власть слишком легко развращает. Слишком легко переступить грань, после которой начинаются оправдания. Да, я мужчина, и да, у меня есть тело и желания, но я не собираюсь превращать Академию в бордель под своей подписью.

И уж точно — не позволю себе слабость из-за прихоти.

А второе…

Я наблюдаю за своей невестой. Аурелия по всем параметрам хороша, но есть что-то, что я хочу проверить.

Живость. Тепло. Способность чувствовать не по расчёту.

Делаю глоток. Взгляд остранён, а в голове — очередная волна анализа.

Женитьба — вопрос серьёзный. И безумно удушливый.

Мне нужна не просто красивая и умная женщина, что сможет выносить и родить наследника, стать матерью, но и способная дать потомству тепло и заботу.

Не механизм. Не символ. Живой источник.

Может ли ей стать Аурелия?

Она ласковая, но холодная. Возможно, ещё не раскрылась.

И в этом вопрос — раскроется ли? Это не документ, где всё структурно изложено и ясно. Здесь слишком много нюансов, в которых я должен разобраться.

А времени уже не так много.

Ошибки быть не должно.

И обсудить это мне не с кем — дело личное.

А Алекс… — слежу за его взглядом, пожирающим грудастую брюнетку, утонувшую в глубоком вырезе платья — точно не советчик.

Отвожу взгляд. Очередная порция горячительного обжигает горло. После третьего глотка чувствую расслабление в теле, но не в голове.

Мысли не замолкают. Они становятся острее.

Я поворачиваю голову. На мгновение.

Блондинка в золотом — будто кукла, застывшая в проёме.

Всё тело мгновенно тяжелеет, мышцы живота напрягаются.

Реакция мгновенная. Непрошеная.

Не знаю, что меня так привлекло — может, то, что она смотрела на меня. Хотя за маской невозможно сказать наверняка.

И всё же ощущение слишком точное, чтобы быть случайным.

— Вон та, в серебре. Глянь. Гибкая, как змея. Хочешь, подам знак? — отвлекает Алекс.

Возвращаю взгляд на блондинку — но то место, где она стояла, уже пустует.

Настороженно перевожу взгляд на «вариант» Алекса, но вижу не серебро на шпильках — а образ, который я только что видел.

— Предсказуемо, — бросаю Алексу.

И злюсь не на него.

— Привередничаешь? — хмыкает он, наливая мне и себе.

Я отворачиваюсь — и вижу снова её.

Блондинка скользит по залу неспешно.

Идёт, словно в своём собственном мире, отгороженном от мужских взглядов, что следуют за ней, включая мой.

Она не ищет внимания. Она его игнорирует.

Ничего необычного. Почти. Идёт безукоризненно, как будто вокруг не место, пропитанное раскрепощением и сладострастием, а строгий плац.

Ни тени вызова, ни намёка на заигрывание и провокацию — только сдержанность, почти военная. И вместе с тем чувствуется природная грация. Редкое сочетание.

Слишком знакомое.

Золотое платье, словно вторая кожа, обтекает её формы — тонкую талию, узкие бёдра, открывает стройные ноги.

Не задумываясь, принял бы за аристократку.

Если бы не костюм вестницы, ясно говорящий: она здесь просто работает.

И это не укладывается.

И волосы… как расплавленное золото. Длинные, струятся до самого пояса — как у этой приютской, Франчески Дирсти.

Хотя откуда мне знать. Её волосы всегда заплетены в причёску.

Я не должен об этом думать.

Чёрт.

Оставляю опустевший стакан, стискиваю зубы.

«Даже здесь достала меня».

Похоже, действительно нужна разрядка.

Или дисциплина.

— Она нравится тебе? — подаёт голос Алекс, который всё это время следил за тем, куда я смотрю. — Дикая кошечка. Могу всё устроить.

Устраивать ничего не пришлось — она шла к нашему столику, поднимаясь по ступеням.

К столу она подходит тоже как-то по-военному: шаг выверен, спина прямая — разве что честь не отдаёт.

Я замечаю это почти машинально, но почему-то взгляд не отрывается от её бёдер.

От походки. От контроля над телом.

Глаза Алекса смеются — слишком уж его забавляет моя внезапная внимательность.

Но всё это уходит на второй план.

Сейчас каждый мой нерв напряжён, оценивает каждый участок её движений. То, как она не поднимает взгляда.

То, как пальцы в тонких золотых перчатках дрожат, когда она кладёт записку на стол.

Не от кокетства. От напряжения.

Движение мгновенное, точное — и будто испуганное. Так не ведут себя те, кто работает здесь давно.

Разворачивается чётко, по линии. Слишком много дисциплины в теле, слишком мало флирта.

И мне это нравится.

Это бесит.

Кровь горячим напором пульсирует в венах.

Я неосознанно провожаю её взглядом — талию, походку, распущенные волосы, сверкающей волной спадающие на спину.

Алекс перегибается через стол, хочет её задержать.

— Пусть идёт, — говорю я и откидываюсь на спинку дивана.

Голос ровный. Контроль — полный. Ректор не имеет права быть замеченным в подобном месте с кем-то, кто может оказаться студенткой.

В голове после второго стакана гул.

Напряжение в теле, в мыслях, в каждом вдохе.

Записка лежит нетронутая.

— Зря остановил, — усмехается Алекс.

К чёрту записку.

Хочу, чтобы этот образ исчез из головы.

Но чем сильнее пытаюсь вытеснить, тем глубже он оседает внутри.

И это раздражает.

Я не из тех, кого можно зацепить взглядом. Тем более — девчонкой в дешёвом костюме.

Это просто совпадение. Просто слабость тела, уставшего от дисциплины.

И всё же я чувствую, как что-то хищное просыпается под кожей — тёплое, обжигающее.

То, что я обычно держу под замком.