8

На плацу постепенно восстанавливается порядок: ровные ряды курсантов выравниваются по линии, как единый механизм.

Голоса смолкают.

Ректор продолжает говорить, отведя от меня напряжённый взгляд, который будто обещал не забыть ни одного моего промаха.

Я провожу глазами по строю, выискивая знакомое лицо. Где-то там, среди сотен фигур, в сверкающих на солнце эмблемах и холодных бликах металла, должна быть Аурелия.

Но — ничего.

Только плотная, безликая масса одинаковых силуэтов.

Может, она дальше, за старшими рядами?

Я напрягаю зрение, различая цвета погон: зелёные — первый курс, тёмно-стальные — второй, а за ними — тёмно-золотые, обозначающие старшие отделения и авангард. Значит, все здесь.

Холодное облегчение сменяется тягучим напряжением. Если дневник попал к ней, она стоит где-то в том дальнем секторе и, возможно, смотрит прямо сюда. На меня.

Пусть злится, пусть думает что угодно. Главное — чтобы не догадалась, насколько эта пропажа меня выбила. В остальном — всё можно переиграть.

— Ну, а теперь — объявление, — голос Морстейна разносится по плацу, возвращая моё внимание.

Он делает несколько шагов вперёд, руки за спиной, взгляд направлен поверх голов.

— С этого дня Академия вступает в новый этап подготовки, — произносит он. — Распоряжением Высшего Совета и Имперского командования утверждена программа интеграции. Все факультеты, без исключения — тактический, аналитический, целительский и боевой — переходят на объединённый цикл тренировок.

По рядам прокатывается лёгкое оживление.

— Теперь практические занятия и отборы будут проводиться совместно, — продолжает он. — Первые, вторые и старшие отделения формируют смешанные группы, включая представителей авангарда. Цель — повысить уровень взаимодействия между подразделениями, устранить излишнюю разобщённость и подготовить Академию к Имперским состязаниям, назначенным на конец сезона.

Слово «состязания» повисает в воздухе, как гул набата.

Я слышу, как кто-то нервно сглатывает рядом.

— Для участия будет создан общий боевой состав, — Морстейн делает паузу, скользя взглядом по рядам. — Лучшие получат право представлять Академию перед Советом и Империей. Остальные… уступят место тем, кто способен.

Последующая тишина становится плотной, тяжёлой.

Даже ветер стихает.

— От каждого из вас потребуется безупречная дисциплина и результат, — произносит он медленно, почти с нажимом. — Я лично возьму под наблюдение практикум боевой магии, дуэльные пары и отборочный цикл.

В воздухе будто становится холоднее.

Он будет лично руководить занятиями. И это не слух.

Ректор. Дракон. Тот, рядом с кем дыхание превращается в испытание.

— Любое проявление халатности, неуважения или нарушения распорядка будет рассматриваться как отказ от участия и немедленно караться исключением из программы, — добавляет он, и голос становится стальным, без оттенков. — Это проверка.

Он обводит ряды острым взглядом. И всё равно от него идёт такая сила, что по коже бегут мурашки — будто слушаешь не человека, а приговор.

— Кто выдержит — останется. Кто нет — уйдёт сам.

Он замолкает.

На плацу — молчаливые удары сердец.

На мгновение его взгляд встречается с моим.

Я не знаю, что он хочет проверить — насколько крепко я держусь?

— На этом всё. Курсанты, сейчас офицеры расформируют группы, — заключает Морстейн коротко и отдаёт знак рукой.

Шум возвращается, но слова ректора не растворяются — оседают внутри, как холодный песок.

Дракон покидает плац, а среди курсантов и офицеров начинается суета. Не откладывая на потом, нас сразу начали формировать. Было много споров, движения, перестроений — в конце концов, спустя час новые группы были сформированы.

Я всё время была начеку, ожидая подвоха и столкновения с сестрой. Но авангардные были отдалены, словно другая планета. Разумеется, младшие группы не ровня им, и объединять нас никто не собирался, чему я была очень рада. И всё-таки я ощущала кожей, что она здесь и всё ещё наблюдает за мной.

Наверняка — после того, как ректор вызвал меня в кабинет.

Как и говорили слухи, нашу группу действительно объединили со вторым курсом.

Дориан бросил на меня короткий взгляд — достаточно выразительный, чтобы напомнить, кто из нас должен держать дистанцию.

По его лицу невозможно было понять, насмешка это или предупреждение, словно он уверен: я только и жду случая оказаться рядом.

На этом построение было закончено.

Ряды начинают расходиться.

Покидаю плац в одиночестве.

Я иду медленно, стараясь не выделяться, но плечи всё равно чувствуются как из камня. Кажется, каждое движение выдаёт моё напряжение.

— Ну и ну… — раздаётся сбоку знакомый восторженный голос. — Такого ещё в Академии не было, чтобы офицеры погрызлись из-за курсантки.

Я оборачиваюсь. Мэйрин догоняет меня.

— Ты привлекла внимание. Изящно, Фрэнс. Я бы до такого не додумалась.

— Ты о чём? — останавливаюсь.

— О том, что ректор тебя заметил. Расскажешь потом, о чём вы с ним договоритесь?

Я вытягиваюсь и, наверное, бледнею.

— Не переживай, я тебя не осуждаю. Правда.

Смотрю на неё и не могу понять: она говорит всерьёз или притворяется? Кажется — всерьёз.

Я не отвечаю и продолжаю путь. Бессмысленно спорить: люди видят то, что хотят видеть.

Мэйрин не отстаёт ни на шаг, закидывая сумку на плечо.

— Сам ректор будет вести тренировки! Это шанс, Фрэнс! Ты только представь, какие возможности! Все сейчас мечтают попасть в его группу. Говорят, он лично отберёт тех, кого считает перспективными.

— Давай дружить, а? Ты не промах.

Я снова останавливаюсь.

— Перспективными для чего?

— Ну, э-э…

Я не собираюсь заслуживать ни его внимания, ни тем более “симпатию”. И подруга из меня не очень. Я правда не подхожу на эту роль — ты быстро разочаруешься.

— Всё. Мне надо спешить. У меня очень много дел.

Улыбка Мэйрин меркнет — настолько искренне, что я невольно испытываю вину за резкость.

— Извини, — говорю и отступаю.

Перехватываю сумку и тороплюсь скрыться с глаз, но не тут-то было.

— Постой, — догоняет в спину грубое. Голос женский. Не Мэйрин.

Ликия вместе с Эдит.

— Исчезни, уродка, — шипит Митчел в сторону Мэйрин.

Та краснеет от злости, пальцы сжимаются в кулаки — видно, что готова броситься, расцарапать лица каждой из них, но… отступает.

Внутри Академии существовала своя иерархия — жёсткая и беспощадная. Курсантка первого года не могла тявкнуть на старшую, особенно на тех, кто стоял ближе к авангарду.

Даже такая отчаянная, как Мэйрин.

Они медленно приближаются. Меня окутывает пудровый, сладкий запах их духов — легкомысленный и липкий.

Сердце всё равно выбивает неровный ритм, но я сохраняю лицо спокойным. Они ждут реакции — значит, я не дам её. Пусть нервничают сами.

Вот и настал момент, когда мои чувства будут выставлены напоказ всем. Тогда не останется сомнений, что инцидент на плацу я устроила специально, чтобы привлечь внимание главнокомандующего. Потому что по уши влюблена.

Они молчат, применяя психическое давление, заставляя меня волноваться и бояться. Но их я не боюсь. И Аурелию тоже.

Тогда почему дрожат пальцы?

— Это твой шанс исправиться, — подходит Ликия и, нарушая личные границы, впихивает в карман моего кителя листок бумаги, чуть похлопав по груди — как метку.

— Если не выполнишь — знаешь, что будет.

Воздух становится плотным, а невидимые искры неприязни током пробегают по коже.

Медленно, не отрывая взгляда от самодовольных лиц, тянусь к карману. Бумага шуршит — белая, гладкая, холодная.

Не читаю. Просто рву. Сначала пополам. Потом ещё, и ещё.

Клочки падают на каменный пол, будто снег.

Тишина вокруг сгущается.

Я не отвожу взгляда от меняющихся лиц этих пираний.

От Ликии — особенно. Её улыбка медленно сползает, как с лица куклы, потерявшей нити.

— Ты что себе позволяешь, приютская? — вскидывается Ликия, но я делаю шаг к ней с таким взглядом, что она непроизвольно сжимается.

— Ты чего? — бросает она, уже не так уверенно.

Я смотрю пристально. Больше никто не будет диктовать мне, что делать. Никто не смеет управлять мной — вот что должно читаться в моём взгляде.

— У тебя помада стёрлась, — говорю, глядя на губы, выкрашенные в вызывающе-малиновый.

Ликия вздрагивает, испуганно прикрывает ладонью рот.

— Где? Посмотри, — в панике поворачивается к Эдит, торопливо раскрывает сумочку, доставая зеркало.

А я, воспользовавшись этой бестолковой суетой, ухожу.

Помада, разумеется, у неё не стёрлась — но было забавно посмотреть на реакцию местных модниц на “дефекты”.

Пожалуй, подобные приёмы отвлечения внимания я положу в свою копилку.

Оказавшись в главном корпусе, радости немного поубавилось, а эти две куклы отошли на второй план.

На лестнице никого.

Шаги глухо отражаются от камня, и это впервые за день не раздражает.

Тишина давит, но я позволяю ей быть.

Пять вдохов.

Пять выдохов.

Потом снова можно идти.

Мысленно уже представляю на себе его взгляд — тяжёлый, неуклонный, отчитывающий меня за каждую мелочь. От одной мысли меня вгоняет в колючую дрожь. Но поверх неё — злость, которая кипит в венах.

Неужели у главнокомандующего нет других дел, кроме как вызывать на ковёр курсанта первого курса? Хотя о чём это я. Карать слабых — любимое занятие дракона-мерзавца.

В приёмную захожу, как в уже знакомую аудиторию. Координатор с порога указывает на дверь, давая понять, что меня уже ждут. Даже секунды на передышку не оставляет.

В кабинет вхожу уже с определённым выражением лица, давая понять, что находиться здесь мне неприятно.

Я так устала носить маски и строить из себя хорошую девочку. Хватит.

В кабинете прохладно и царит полумрак. Замечаю, что на окнах почему-то задёрнуты шторы, нагоняя ещё больше мрака.

Кожаное кресло пустует, но я точно ощущаю кожей: он здесь.

Прохожу внутрь в полной тишине, и за спиной раздаётся внезапное:

Бух.

Звук глухо отскакивает от стен.

Нервы у меня настолько на пределе, что даже это заставляет резко обернуться.

Морстейн стоит у книжного шкафа. В руке — том в тёмно-синем переплёте. Не чёрный.

Я выдыхаю — почти незаметно — и медленно поднимаю взгляд.

Мы встречаемся глазами.

Молчание между нами плотное, как сжатый воздух перед ударом.

— Секунду, — говорю я и иду к столику у стены.

Стакан и графин всё ещё там, где он оставил их утром.

Я наливаю воду и пью жадно, не заботясь о приличиях. Организм явно работает на последнем резерве — режим выживания включён на полную мощность.

Я чувствую его взгляд спиной.

Не раздражённый.

Оценивающий.

Он не двигается, пока я не ставлю стакан на место и не вытираю губы тыльной стороной ладони.

Только после этого — чёткий, выверенный шаг вперёд.

Я отдаю приветствие по форме.

На долю секунды в его взгляде что-то меняется — едва уловимо, как сбой в идеально выстроенной системе.

И тут же исчезает.

— И что именно вы устроили на плацу, Франческа Дирсти?

Голос ровный. Холодный.

Не повышенный — и оттого опаснее.

Он выходит из полумрака полностью. Руки за спиной, плечи расправлены. Серебряные нашивки ловят свет.

— Ничего, майор, — отвечаю спокойно. — Я опоздала. Искала тетрадь.

Он медленно сжимает челюсти.

— Опоздали, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Вы решили, что устав — вещь факультативная?

Пауза.

— Или, возможно, вы были слишком заняты вниманием окружающих, чтобы заметить такие мелочи, как порядок?

Вот теперь я чувствую это.

Не служебное.

Личное.

— Я не понимаю, о чём вы, — говорю честно.

Он делает шаг ближе.

Теперь между нами меньше метра.

— Не понимаете, Дирсти?

Фамилия звучит отчётливо. С нажимом.

— Я говорю о том, что дисциплина не восстанавливается демонстративным поведением, — продолжает он. — Особенно в присутствии офицеров. Особенно тех, кто старше вас по званию.

Я резко поднимаю взгляд.

— Я ни с кем не флиртовала.

— Здесь вопросы задаю я, — спокойно обрывает он. — И советую отвечать прямо. Ваша репутация — слишком хрупкая роскошь, чтобы ею разбрасываться.

Воздух будто становится тяжелее.

— А вы всегда будете напоминать мне о моём положении? — тихо спрашиваю я. — Да, я из приюта. Но это не делает меня вещью, которую можно унижать.

Тишина падает резко.

Он смотрит на меня долго.

Слишком долго.

В его взгляде что-то сдвигается — не ярость, не злость.

Хищное внимание.

Я понимаю: ещё слово — и будет поздно.

Он отворачивается первым.

Подходит к столу. Кладёт книгу. Ровно. Аккуратно.

— Свободны, курсант Дирсти, — произносит он без эмоций. — И впредь держитесь в рамках допустимого. Ваше поведение уже стало предметом обсуждений.

— Но я…

Он поворачивается резко.

Один шаг — и я снова под прицелом.

— Вы свободны.

Коротко и холодно, как по воздуху.

— Есть, майор, — говорю я и салютую.

Разворачиваюсь на каблуках и выхожу.

За спиной — тишина.

Но я чувствую её кожей.

Я не получила ни выговора. Ни наказания. Ни штрафных.

И именно это тревожит сильнее всего.

Лицо горит, пальцы дрожат, я почти бегу из кабинета, не видя дороги.

И всё-таки где-то глубоко внутри — победный триумф.

И вместе с этим во мне что-то окончательно щёлкнуло.

Я больше не буду оправдываться.

Не буду объяснять.

Не буду доказывать, что я “нормальная”, “удобная”, “достаточная”.

Если меня уже записали в проблему — я ею и стану.

Но на своих условиях.

Невозмутимый, холодный, бронзовый в своей выдержке офицер впервые дал трещину.

А я — не получила ни штрафных, ни выговора.

Я была готова к тому, что он во всём сделает меня виноватой, и всё равно сбита с толку.

И этот горящий взгляд…

Будущее изменилось окончательно. Я теряюсь: что будет дальше? Раньше никто из-за меня не ссорился, а для главнокомандующего я была незаметной серой бездарностью.

А теперь — предмет раздражения.

Самое главное — держать баррикаду, чтобы не пробудить метку.

Метка появилась, потому что я смела пожелать его, но сейчас ещё никого в жизни я так не ненавидела, как Рэммела Морстейна.

«Я не позволю этому случиться. Пусть Аурелия справляется с этой ролью — я оставляю это ей.»

Набираю воздух. Только бы хватило сил выдержать всё то, что навалилось.

Ведь я всё ещё не знаю, где мой дневник и кто его стащил.

Я лишилась накопителя. Без него я провалю испытание.

Вопрос с финансами тоже открыт.

Если дневник всплывёт — меня не просто отчислят.

Там не признания.

Там мои мысли. Мои слабости. Мои ошибки.

В Академии это не читают — этим пользуются.

Я уже не говорю о своей безопасности. Чем обернётся моё непослушание и что предпримет Аурелия.

И Морстейн.

Он не отпустил меня.

Он просто отложил.

А это куда опаснее, чем прямое наказание.

А ещё отработка…

Да, Фрэнс, ну и влипла же ты.

В обеденном зале было оживлённо.

Все обсуждали сегодняшнее объявление, и до меня никому нет дела.

Чудесно.

Я спокойно беру свой бюджетный обед и направляюсь к свободному столику у входа.

Рука сама тянется к сумке — по привычке.

Пальцы нащупывают пустоту.

Я всё ещё ловлю себя на том, что думаю: а вдруг дневник вернётся сам?

Будто вещи умеют раскаиваться.

Глупо.

Итак… как говорили мои подруги, в самой проблеме уже есть решение.

Что мне нужно сделать?

Вычислить вора. Как? Завести новый дневник, писать туда какую-нибудь ерунду — и устроить проверку. Так я хотя бы узнаю, кто копается в моих вещах.

Что насчёт накопителя?

Можно найти альтернативу… а что, если собрать свой собственный? В лаборатории склад с неисправными — можно попытаться смастерить свой.

Финансы. Поработать хотя бы на карманные расходы. Да, пожалуй, можно найти подработку такую, чтобы это не занимало много времени. Но какую и где?

Хмурюсь и беру тарелку с гречневой кашей и салатом из капусты.

Желудок голодно сводит — кладу руку на живот.

— Вопрос финансов, пожалуй, надо поставить на самое первое место.

А чтобы освободиться от долга, нужно найти тех, кто это сделал.

Что по поводу Аурелии…

Я должна заранее предвидеть шаги сестры. Так просто она от меня не отстанет.

Но зачем я ей так нужна?

— Можно к тебе? — раздаётся рядом, выдёргивая меня из задумчивости.

Мэйрин Вислоу ставит поднос на край стола.

— Я не против, — отвечаю, собираясь с мыслями.

Мэйрин садится напротив, снимает сумку с плеча и устало плюхается на стул. Её обед вполне презентабельный. Запах жареной мясной корочки заставляет желудок свести судорогой.

— А ты что, на диете? — спрашивает она, кивая на моё скромное меню. — Второй раз вижу, что ешь эту гадость.

Я ёрзаю на стуле и с видом, будто всё в порядке, беру вилку.

— Да, — приступаю к еде, — разгрузочные дни.

— Ты и так ничего, — внезапно говорит она.

— Спасибо.

Притворяюсь, что несолёная гречка вкусная, а салат — вишенка на торте, стараясь не смотреть на картофельное пюре со сливочным маслом на подносе Мэйрин.

— Как прошла встреча с ректором? — спрашивает она так, будто именно ради этого и села ко мне.

— Сделал выговор.

— С пристрастием?

Я поднимаю на неё взгляд — раздражённый и усталый.

— Ладно, извини, — быстро сдаётся она и берёт приборы. — Я сегодня собираюсь в «Дыхание розы». Хочешь, пойдём вместе?

Я перестаю жевать и пристально смотрю на неё.

— Дыхание чего?

Мэйрин смеётся.

— Ты не знаешь? Об этом клубе знают все девушки… Ну ладно — не все. Элитный клуб: там можно здорово провести время и расслабиться. Тебя пропустят, не переживай, — шепчет, прикрыв ладонью губы. — Мой брат мне задолжал кое-что. Он привратник в этом клубе. Я договорюсь.

Медленно пережёвываю еду.

— Нет, спасибо, — мотаю головой. — Это не для меня. Я не хожу по клубам.

— Зря. Такая красотка не должна прятаться.

Я стучу вилкой, решаясь задать вопрос.

— Слушай, Мэйрин… мне неловко, но… ты не в курсе, где можно подработать так, чтобы не отнимало много времени от учёбы?

Мэйрин поднимает на меня взгляд и широко улыбается.

— Конечно знаю.

Она берёт сумку, долго роется, находит и протягивает мне золотистую гладкую карточку.

Я беру её в руки. Такая красивая. От неё пахнет роскошью и чем-то опасным.

— Что это?

Но уже понимаю, когда читаю выгравированные серебряные буквы: «Дыхание розы».

— Ты шутишь?

— Ты сама спросила. Если ты думаешь, что это что-то развратное, то ошибаешься, — она тянется через стол и говорит тише. — Раз в неделю можно заработать приличные деньги за один вечер. Работа не пыльная. В клубе собирается вся элита столицы, там устраивают игры… ну знаешь — для скучающих богатеев, которым нужны эмоции поострее. Нужны девушки, которые будут передавать “послания” от столика к столику. Проще говоря — записки. О внешности не переживай: все в масках. И ты тоже. Там очень приличные чаевые. Между прочим, — она прищуривается, — хватает не только на карманные расходы.

Мэйрин смотрит на меня и мягко улыбается.

Я выдыхаю от накопившегося напряжения, с которым её слушала. Как много я не знаю об этой девушке.

— Извини, — прихожу в себя, — но это мне не подходит.

Кладу на стол карточку, которая сверкает и переливается, будто может обжечь пальцы. И всё же рука не спешит её отпустить.

— Просто оставь у себя. Вдруг пригодится, — Мэйрин отпивает свежевыжатый сок.

Я не сказала Мэйрин про дневник.

Потому что в Академии слухи не рождаются — их запускают.

В казарме слышат.

На плацу видят.

В столовой пересказывают.

А у меня и так слишком много врагов.