7

Врываюсь в казарменную комнату. Бросив вещи на кровать, запираюсь в душевой.

Высокомерный гад. Изверг. Драконий выродок. Как же я его ненавижу! До дрожи. До скрежета в зубах.

НЕНАВИЖУ.

Жестокий, аморальный тип, не способный ни на какие чувства.

Он даже не стал слушать, не спросил, что на самом деле произошло — только ставил ультиматумы и унижал. Как я могла этого не видеть раньше?

А как бы я смогла, если я даже не решалась приблизиться — да что там, дышать не могла при виде его. Его мужественная красота, статность, сила, притягательность делали из меня безмозглую идиотку. Я даже не задумывалась, какой он внутри: грубый, холодный, жестокий.

Дёргаю галстук, расслабляя узел, и открываю кран. Вода бьёт холодными струями, разлетается по кафелю, брызжет на руки и запястья. Я умываюсь, будто хочу смыть с себя его присутствие: небрежный взгляд, ледяной голос — всё.

Ледяная вода режет кожу, заставляя дышать чаще. И именно от этого дыхание возвращается.

Торопливо расстёгиваю пуговицы рубашки — пальцы дрожат. Провожу ладонью по коже: от шеи до ключиц, по плечам. Касание холодных пальцев вызывает дрожь, кожа покрывается мурашками. Тело реагирует слишком остро, будто жило в ожидании чужих рук.

Мне не нравится это ощущение.

Не обнаружив ни следа метки, я наконец выдыхаю.

Страх и злость отступают, будто отливают куда-то под рёбра.

Я закрываю кран и, облокотившись о края раковины, просто дышу.

Холодный фарфор давит под ладонями, зеркальное стекло чуть запотело — в нём я: влажная, бледная, с глазами, налитыми угасающим гневом и усталостью.

Главное — что я остаюсь.

Мне не придётся краснеть перед отцом и выпрашивать деньги на возмещение убытка. Одна мысль об отчислении вгоняет в ледяной ужас. Как бы я тогда объяснялась перед господином Лебландом? Он выдаст меня за первого вдовца, лишь бы избавиться от обузы. Ведь на это он намекал, когда отправлял меня сюда. Он заставит отрабатывать долг.

Нерадостное будущее… но и здесь не легче. Теперь придётся совмещать учёбу и работу. Жить без накопителя.

Сколько я смогу продержаться? Месяц, два? Даже неделю не представляю — что уж говорить о месяцах.

А он… пригрозил, что будет лично следить за мной. Нарочно, будто наслаждаясь этим.

По плечам проходит холодок, кожа покрывается мурашками.

Выдыхаю и убираю прядь волос с влажного лица. От пальцев тянет ромашкой — мой шампунь. Лёгкий, почти детский запах вдруг кажется неуместным рядом с этой злостью и усталостью.

Приглаживаю волосы, чувствуя, как пряди липнут к шее.

Как я вообще умудрилась потерять сознание прямо перед ним? Откуда эти золотые вспышки?

Мой резерв на нуле — чтобы восполнить силы, нужно как минимум две недели. Но я тогда почувствовала прилив, будто сама стихия разлилась по телу, вырываясь через пальцы. Или это просто стресс?

Почему так холодно…

Плечи сводит, руки зябнут. Я едва не стучу зубами.

Смотрю на ладонь, будто пытаюсь нащупать внутри хоть искру магии. Но — ничего. Пусто.

— Ладно, нет времени, — шепчу, глотая ком в горле.

После разговора с ректором пришлось снова идти в изолятор, чтобы меня выпустили под расписку у комендантши. Первое занятие я уже пропустила, а после обеда нужно будет вернуться и получить наряд — начать отрабатывать долг.

Сбрасываю с себя форму, встаю под горячий душ. Тело будто ломит изнутри — возможно, холод после изолятора въелся в кости.

Горячая вода греет, и я ощущаю, как кожа снова становится живой. Пальцы проходят по плечам, по шее, вниз — и от этого касания вдруг накатывает слабость, почти жалость к себе.

Ненавижу это ощущение.

Заворачиваюсь в полотенце, выхожу.

Хорошо, что в комнате я одна: могу собраться, не изображая стойкость.

Надеваю чистое бельё — ткань мягко ложится на кожу, чуть холодит.

Расчёсываю волосы.

Нужно успеть хотя бы ко второму занятию.

Беру сумку, начинаю собирать тетради и учебники…

По спине пробегает холод.

Я буквально немею и будто падаю в пропасть.

— Нет, только не это, — выдыхаю и оборачиваюсь.

Кровать заправлена, кругом чистота. Но дверь приоткрыта.

Проклятье. Я забыла запереться.

Перехватываю сумку и вытряхиваю всё: учебники, письменные принадлежности падают на кровать.

Лихорадочно перекладываю каждый предмет — но тетради в чёрном переплёте нет.

Дневник исчез.

Сердце обрывается.

Может, я забыла его в изоляторе? Или в кабинете ректора?

Нет. Я точно помню: забрала всё, кроме накопителя.

В изоляторе сумку не открывала.

Значит, дневник мог оказаться только в двух местах: там, где меня заставили разбирать сумку — у ректора, или там, где я расписывалась — в изоляторе.

И ещё одно: если дневник взяли в казарме, то у похитителя была всего одна фора — время моего душа. А значит, это кто-то из “своих” и действовал нагло, не боясь быть пойманным.

Но если я ошибаюсь, и дневник остался у Морстейна — это хуже всего. Там не “кто-то”, там человек, который имеет право залезть в любое имущество курсанта и назвать это проверкой. И никто ему слова не скажет.

И ладно бы это! Он прочтёт мои любовные признания ему.

Катастрофа.

Сначала — кабинет ректора.

Потому что именно там я была сегодня в состоянии полубезумия, именно там всё плыло, именно там я могла не заметить, как дневник выскользнул из сумки.

Если он уже у Морстейна — счёт идёт на минуты, а не на часы.

В главный корпус бегу едва ли не спотыкаясь.

В голове — самые ужасные варианты. Если дневник попадёт в руки Аурелии… а уж не приведи драконий гнев — в руки Морстейна…

Что тогда будет?

Я обязана проверить, не забыла ли его в кабинете ректора. Иначе ситуацию будет просто не спасти. Пусть сталкиваться с Морстейном во второй раз за сегодня — выше моих сил.

В приёмную врываюсь ураганом, потому что медлить нельзя. Если дневник действительно остался в кабинете ректора, он уже мог оказаться на его столе — раскрытым, и тогда мне не поможет ни оправдание, ни просьба. Он просто сделает выводы.

Выискиваю взглядом координатора — но его нет…

От бега и подъёма по лестнице дыхание сбилось; сердце стучит так гулко, что в этой тишине кажется громче, чем стук в дверь. Шарю глазами по столу, ищу тетрадь в чёрном переплёте.

— Дирсти. У вас редкий талант — появляться там, где вам не рады, — произносит он ровно, без повышения голоса. — Едва успел вас выпроводить — и вы снова здесь. Вы либо забыли границы, либо сознательно их испытываете.

— Нет, майор. Думаю, в прошлый раз вы выразили всё, что хотели. Я услышала. Этого достаточно.

Как я его не заметила? Наверное, полумрак и тёмно-зелёные портьеры скрывали его холодное, молчаливое присутствие. Да и вообще казалось, что он весь соткан из этого полумрака — и только глаза, холодные, блестящие, сверкают недобро.

Мой ответ ему, похоже, не понравился.

— Цель визита, курсант, — отсекает он, как по уставу, и ставит чашку. — Быстрее, — снова скользит по мне колючим взглядом.

Мои волосы почти подсохли, я собрала их в небрежную причёску — полусырые пряди пахнут ромашкой слишком сильно.

— Я обнаружила, что одной тетради нет. Я точно помню, что она была в сумке.

Глаза дракона хищно сужаются. Он делает шаг — но, к счастью, не ко мне, а к столу.

— То есть вы пришли за тем, чтобы втянуть меня в ваши бытовые проблемы? — в голосе ленивый холод. — Или вы сейчас намекаете, что вещь пропала в моём кабинете?

— Вы аккуратнее с формулировками, курсант.

Он поднимает взгляд от стола — прямой, тяжёлый, с тем самым металлическим отблеском в зрачках, от которого всегда становится трудно дышать.

— Я просто подумала… — начинаю, но он перебивает:

— Не тратьте моё время. Если бы вы умели думать, вы бы сначала проверили очевидное.

Сжимаю пальцы в кулаки. Это он про что сейчас?

— О чём вы?

— О вашей дисциплине, о чём же ещё.

Да, ему просто нравится издеваться над другими — унижать и наслаждаться тем, как я краснею. Как жаль, что не могу приказать своему телу не реагировать на его колкие слова. Но я сдерживаю клокочущие внутри эмоции. Больше этим он меня не зацепит.

— Вы снова вошли без стука и без обращения по форме. Значит, версия о том, что вы плохо обучаемы, несобранны, забывчивы и рассеянны, подтверждается.

Я выдыхаю, но воздух застревает в груди от очередного несправедливого обвинения.

— Простите, майор… Я просто хотела найти свою вещь, — упрямо вскидываю подбородок.

Он делает терпеливый вдох.

— Вы всё забрали с собой. Кроме накопителя. Он находится у меня.

Он смотрит так пристально, что я невольно отвожу взгляд. Что он видит во мне такого? Или просто не может смириться с тем, насколько я жалкая и ничтожная — раскрасневшаяся, мокрая, взволнованная из-за какой-то пропажи.

— Хорошо, — выдыхаю.

Не похож он на того, кто стал бы прятать вещи какой-то курсантки. Это очевидно.

Он шевелится, оттягивает рукав строгого мундира и смотрит на наручные часы — дорогие, тяжёлые, с серебряным браслетом, подчёркивающим статус.

— Через десять минут — сбор групп и объявление. Опоздаете — будете отвечать по уставу.

— А теперь — свободны. И впредь входите когда я вас вызову.

— Я буду вовремя, майор, — отвечаю. — Могу идти?

Он едва заметно кивает, давая понять, что моё присутствие его раздражает.

Приложив соединённые указательный и средний пальцы к виску, разворачиваюсь на каблуках и покидаю приёмную.

Только за дверью позволяю себе выдохнуть и расслабить плечи.

Десять минут.

Срываюсь с места и несусь по коридору.

Впрочем, напрасно я проделала такой кросс: в изоляторе, где я расписывалась, тоже не оказалось моего дневника. А комендантша Кнокстон посмотрела на меня так, будто я ей несколько цокенов должна. А потом задержала, нагружая меня правилами.

Я знаю, что опаздываю. Знала, что этим только даю им повод смеяться. Но бежать быстрее не могла — ноги будто налились свинцом.

На строевую я, к своему ужасу, снова опоздала.

На плацу собрались все. Помимо курсантов разных факультетов — деканы, преподаватели.

И он.

Ректор Рэммел Морстейн. Его голос, усиленный артефактом, перекатывался по плацу мощным баритоном, будто гул раскатов грома. От этих низких вибраций дрожал воздух… и моё сердце, сбившееся от долгого бега.

На секунду мелькнула мысль — просто не идти.

Но пропустить эту строевую значило сдаться. Сегодня одно занятие, завтра другое — и там уже недалеко до отчисления.

В конце концов, небо не рухнуло, никто не бросился на меня с упрёками. Если прикажут покинуть строй — смирюсь тогда.

Поправив форму, я шагнула к своей группе, надеясь проскользнуть незаметно, пока все слушают ректора.

Но, конечно, не получилось.

— Опять опоздала, — слишком громко произносит Ликия, будто специально, чтобы меня услышали все.

Её слова мгновенно привлекают внимание офицеров впереди.

Рональд Эрн резко поворачивается — его сапоги скрипят по каменному плацу, глаза сверкают раздражением.

Ну всё. Конец.

Он делает шаг вперёд, заслоняя собой ровные ряды курсантов и самого ректора.

— Лебланд! — шипит он, и голос режет строй. — В строй — без разрешения? Опять? Немедленно покинуть строй!

Сердце бьётся где-то под горлом.

— Простите, сэр, клянусь, это в последний раз.

— Мне вас за шкирку вывести?! — рявкает он. — Три наряда вне очереди. За опоздание. За нарушение порядка. За наглость.

— Но я опоздала всего на пять минут… — пытаюсь оправдаться, чувствуя, как горят щёки.

— Пять штрафных нарядов. — он произносит это с удовольствием, как отметку мелом на доске. — И запомните: на плацу время не “примерное”.

Я сжимаю зубы. Ещё одно слово — и получу шестой.

Отвожу взгляд, готовясь выйти из строя, но вдруг рядом раздаётся ровный, холодный голос:

— По уставу, майор Эрн, вы обязаны запросить причину опоздания. До назначения взыскания.

Мгновенно всё замирает.

Я оборачиваюсь и вижу офицера Эрвина Граста. Он стоит чуть поодаль — выправка идеальная, взгляд спокойный, но стальной. И смотрит не на Эрна, а прямо на меня.

Эрн резко отвечает, почти сквозь зубы:

— Курсант Дирсти уже не раз опаздывает. Какие ещё могут быть причины, кроме неспособности к дисциплине?

Граст отвечает сухо, не повышая голоса:

— По уставу, майор, право на объяснение есть у любого курсанта.

— Личные оценки — после процедуры.

Между ними повисает напряжённая тишина.

Кто-то в строю тихо фыркает, кто-то усмехается.

Я чувствую, как их взгляды впиваются мне в спину, будто иглы.

Эрн сжимает кулаки.

— И вы считаете, что сейчас подходящее время для её оправданий?

— Я считаю, что порядок начинается с соблюдения правил, — спокойно отвечает Граст.

Я стою между ними, как под перекрёстным прицелом. Воздух густеет, становится тяжёлым — и от напряжения дрожит даже дыхание.

Я не верю, что Граст действительно вступился — тот самый офицер, перед которым я некогда оступилась, теперь защищает меня.

Но радость длится недолго.

Где-то впереди, у центрального ряда, я чувствую взгляд.

Холодный, тяжёлый.

Морстейн.

Он наблюдает.

Если он всё слышит, наказание Эрна покажется прогулкой.

Эрн рвёт паузу злым голосом:

— В таком случае я доложу главнокомандующему. Пусть он сам решит, стоит ли держать в Академии тех, кто позорит её дисциплину.

О нет. Только не к нему. Ещё одной встречи с драконом я не потяну.

И подставлять никого не хотелось. Нужно признать поражение.

— Простите, майор, — говорю я спокойно, обращаясь к Эрну. — Не стоит раздувать конфликт из-за моего опоздания. Штраф я отработаю.

Эрн усмехается зло:

— Вот и прекрасно. Не срывайте мероприятие, курсант. Из-за вас остальные пропускают главное.

Я делаю шаг в сторону, но следующая фраза бьёт, как пощёчина:

— Я не намерен терпеть приютскую бездарность в строю Академии. Жалобу подам лично.

Граст мгновенно реагирует. Его голос звучит уже жёстко, с металлическими нотами:

— Вернитесь в строй.

Я замираю. Воздух вокруг будто становится и реже, и плотнее одновременно. Медленно возвращаюсь на своё место.

Граст делает шаг вперёд, глаза сверкают холодным блеском.

— Майор Эрн. Вы допустили недопустимую формулировку.

— Принесите извинения курсанту Дирсти. Публично.

Эрн вспыхивает, лицо становится пунцовым.

— Что вы сказали? — голос дрожит от ярости.

— Вы превысили полномочия. И это фиксируется.

— Дальше — разбор по регламенту.

— Я не обязан выслушивать нравоучения от того, кто прикрывает недисциплинированных курсантов, — бросает Эрн, шагая ближе.

Кто-то в строю нервно кашлянул.

Тишина звенит, словно натянутая струна. Даже самые уверенные курсанты стоят теперь, не шевелясь.

И вдруг один голос — низкий, ровный, властный — разрезает воздух:

— Достаточно.

— Майор Эрн, офицер Граст — разойтись…

Это не крик. Это приказ, в котором слышится сила.

Рэммел Морстейн убирает усилитель. Его голос негромкий, но слышен всем.

— Майор Эрн, офицер Граст — разойтись. Внутренние разногласия выясните после построения.

Он переводит взгляд на меня. Холодный, прямой, лишённый выражения.

Мне кажется, время замерло. Сердце стучит гулко — слишком громко.

— Курсант Дирсти, останьтесь на месте. После объявления — в мой кабинет.

— Есть, господин ректор, — выдыхаю, стараясь не дрогнуть голосом.

И только тогда понимаю, что руки дрожат.

Где-то рядом раздаётся шёпот:

— Всё, теперь тебе конец, Дирсти. Добегалась.

Холодный ток пробегает по коже.