6

— Дирсти, курсант, что за задержка? Вы меня слышите? Входите, — настойчиво повторяет координатор.

Я часто моргаю, пытаясь собраться.

— Да… минутку. Извините, — с запинкой отвечаю я и спешу войти внутрь.

На обдумывание совсем не остаётся времени. Как я раньше до этого не додумалась? Если нас связала истинная метка, то это вполне возможно. Но тогда ректор бы уже отреагировал — немедленно исключил бы меня.

А что, если всё это — тщательно подготовленная провокация, чтобы создать нужное впечатление у окружающих?

Нет. Рэммел Морстейн — человек с безупречной репутацией, олицетворение стальной дисциплины. Он не стал бы опускаться до подобных интриг.

Или… всё-таки мог?

Меня захватывает эта мысль, и я оказываюсь в плену плотной, почти ощутимой ауры драконьего величия. Воздух словно становится гуще, вибрирует, каждый вдох даётся с трудом. Сердце колотится в груди так сильно, словно пытается вырваться на свободу.

Мужчина, отвергнувший свою истинную пару, сидит за рабочим столом.

Роскошное кожаное кресло, внушительный стол, отполированное до зеркального блеска дерево — всё в этом кабинете казалось продолжением его самого. Его власти. Его сущности.

Я невольно рассматриваю его.

На плечах — строгий, безупречно подогнанный мундир с драконьими эполетами, подчёркивающий силу и власть. Широкие плечи, безукоризненная осанка, чёткие, словно выточенные черты лица. Тёмные волосы, тщательно зачёсанные назад, отливают холодным блеском.

Он был центром этой комнаты — бесчувственным, идеальным и опасным.

От царящей в кабинете прохлады кожа покрывается мурашками, а лицо будто обжигает колючим снегом.

Морстейн не обращает на вошедшую ни малейшего внимания — он занят бумагами, будто меня здесь не существует.

Я нервно сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Тело помнит всё — боль, ужас, дрожь. Оно меня не слушается.

На мгновение взгляд цепляется за стол у окна — там лежит мой рюкзак.

Сердце болезненно сжимается.

— Курсант, вам известно, по какой причине вы здесь? — его голос, низкий и холодный, наполняет пространство так, словно он стоит прямо за моей спиной.

Я поднимаю на него взгляд.

Серые, словно отполированное серебро, глаза — глубокие, дорогие, с тем блеском, что обычно скрывается в запертых сокровищницах. Тёмные, ровные брови, словно нарисованные углём. Губы — сдержанные, правильные, привыкшие отдавать приказы, даже не произнося имени.

Я ищу в них хоть малейшее подтверждение своим подозрениям — но там лишь безупречная выдержка, закалённая сталь без единой трещины.

— Да, известно, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не выдал дрожь, спрятавшуюся глубоко внутри.

— Что ж, — он наконец отрывается от документов, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня так, словно я — нечто недостойное его внимания, — тогда я жду объяснений по поводу произошедшего.

— Постарайтесь, курсант, меня убедить. Хоть в чём-нибудь.

Пространство кабинета сжимается, становится тесным и душным. Воздух застыл, пропитанный запахом старого воска и безжалостной власти.

— Чтобы я не отчислил вас прямо сейчас, Франческа Дирсти, — его голос негромкий, но каждый звук врезается в сознание, как выстрел. — И почему вы не приветствуете по форме?

Он намеренно использует фамилию моей матери, напоминая о происхождении. Для него я навсегда останусь никем.

— Простите, майор Морстейн, я не успела сориентироваться, — салют идеален, но голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Я слышу, как воздух с шипением втягивается в его лёгкие.

Он медленно, почти лениво поднимается из-за стола — и пространство действительно сжимается. Его плечи заслоняют свет. Отступать некуда: сзади стена, холодная и равнодушная, как он сам.

— Вы обязаны быть собраны в любой ситуации, — произносит он, выпрямляясь во весь рост. — Расслабленность — роскошь сильных. А вы, судя по всему, считаете себя одной из них.

Его глаза, цвета грозового неба, скользят по мне с раздражением — и я снова падаю в пропасть памяти: пальцы, стирающие метку, та же небрежность, то же равнодушие.

В каждой черте — не просто сила, а многовековая уверенность альфа-хищника, привыкшего ломать судьбы одним взглядом.

Как я могла, будучи влюблённой, на что-то надеяться?

— Если вы хотите меня отчислить, майор, сделайте это, — голос всё-таки дрогнул. — Ущерб я возместить сразу не могу… но готова отработать. Я не боюсь наказания. Но разгром устроила не я. Мой накопитель на нуле. Меня подставили.

Он хотел, чтобы я признала вину.

Этого удовольствия я ему не дам.

— Какую чушь вы сейчас несёте, курсант, — фраза отрезана так резко, будто удар по лицу.

В его голосе впервые прорывается что-то живое — холодное, презрительное раздражение.

Я замираю, чувствуя, как в горле поднимается огромный, колючий ком. Не стоило надеяться. Никогда.

— Кто вас мог подставить и зачем? — он делает медленный шаг вперёд, и его тень ещё не касается меня, но холод накрывает с головой. — Зачем другим так рисковать? А ваши мотивы, напротив, предельно очевидны. Погром — в отместку за штрафную печать. Скажите мне, курсант Дирсти, зачем вы вообще поступили сюда? Зачем тратите время и ресурсы Академии на то, что вам не дано? Признайте наконец свою слабость. Это будет куда достойнее, чем эти жалкие потуги.

Я опешила от этого града обвинений. Злость, острая и обжигающая, ударяет в грудь.

Дышу часто и поверхностно, пытаясь удержать в узде бушующие внутри эмоции. Он давит. Намеренно. Проверяет мою выдержку. Но зачем? Чтобы я сломалась и признала свою никчёмность?

Мысленно я лихорадочно перебираю ответы. Зачем? У меня и правда не было высоких амбиций. Только рамки, поставленные отцом, долг и… смутная, почти недостижимая надежда.

Я опускаю взгляд, признавая поражение. Достойного ответа у меня не было. Сегодня — нет. Но я докажу, что способна на большее.

— Я… пересматриваю свои взгляды на учёбу, — выдыхаю я. — И собираюсь относиться к ней ответственнее.

— Заметно, Франческа Дирсти. Как же заметно, — его губы искривляются в усмешке. — Мстить исподтишка — судя по всему, ваша основная черта. Благородство явно не в вашем стиле.

Я резко вскидываю подбородок, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Какой же он всё-таки мерзавец.

Он, наконец, отступает — но не для того, чтобы дать мне передышку. Он направляется к столу, где лежит моя сумка.

Моё сердце делает резкий, болезненный скачок.

Среди аккуратной груды моих вещей предательски торчит край дневника. Я не знаю, заглядывал ли он туда. Но от одной этой мысли у меня кружится голова, а стены плывут перед глазами.

Он берёт в руки мой накопитель, поворачивает его, изучая потухшую красную полоску. Казалось, он держит не артефакт, а моё сердце.

— Так кто, по-вашему, мог вас подставить? Назовите имя. И будьте готовы это доказать.

Я задерживаю дыхание.

Фраза брошена как приказ, которому я обязана подчиниться.

Я вскидываю подбородок.

Сказать прямо, что это Аурелия, я не могу — у меня нет доказательств. А если промолчу, он решит, что был прав. Что я виновата.

Чёртов мерзавец.

— Я не знаю, майор, — отвечаю честно. — Но я найду того, кто это сделал. И докажу, что не я разрушила комнату.

Сердце колотится так сильно, что кажется, его стук слышен даже сквозь форму.

Его взгляд поднимается от накопителя и медленно, как лезвие ножа, скользит вверх по мне.

— Найдёте? — в его голосе тихое, почти ленивое недоверие. — И как же, по-вашему, вы это сделаете, если у вас едва хватает сил стоять прямо?

Что?

— И накопитель на нуле. Вы всё до капли растратили на своё хулиганство.

— Ваше беспокойство бесценно для меня, — всё-таки не выдерживаю иронии. — Со мной всё в порядке. Я справлюсь.

Как бы ни хотелось вам верить в обратное.

— Ты? Справишься? — он произносит это так, будто услышал нелепость, и кладёт накопитель обратно с откровенной небрежностью, словно тот обляпан грязью, подводя черту. — Ты не пригодна к обучению. У тебя самые низкие баллы.

Я задерживаю дыхание, сжимая пальцы в кулаки. Не совсем так — я старалась учиться. Да, баллы были низкими, но их намеренно занижали. И понятно почему. Не сомневаюсь, что эти сведения — от Аурелии. Ну конечно. А от кого же ещё?

Интересно, что она ещё успела наговорить.

Хотя нет. Уже не интересно.

И всё же горечь подкатывает к горлу. Я больше не могу находиться в этом напряжении — что-то щёлкает внутри. Понимаю: терять мне больше нечего.

Он хочет, чтобы я сорвалась. Чтобы я снова стала той, кем меня считают.

Не дождётся.

Не дождётесь, майор.

Не оправдывайся. Так звучит моё второе правило.

— Я исправлю, — спокойно отвечаю. — Если это всё, тогда… отчислите или дайте шанс, — голос лишён эмоций.

Где-то на самом дне меня воротит от того, что я прошу шанс у того, кто лишил меня жизни, но иначе нельзя. Я действительно стану пустым местом, если его не получу. Эти стервы не должны ликовать, думая, что сумели вытравить меня из Академии.

— И верните мне мои вещи, пожалуйста, — хрипло произношу я, чувствуя, как давит в висках. Он не должен читать мой дневник. Это будет проигрыш.

— Странно, — после короткой паузы говорит он.

Его голос слишком спокоен, и от этого по телу бегут мурашки.

— Неожиданно встретить такое упрямство в столь… невзрачной оболочке. Франческа Дирсти. Девочка из приюта, получившая счастливый билет. Серая мышка, которую до этого момента даже не замечали. Ты всерьёз считаешь, что сможешь тягаться с теми, кто рождён завоёвывать небо? Шанс дают тем, у кого есть что предложить. Что можешь предложить ты, кроме упрямства и жалких попыток казаться сильнее, чем ты есть на самом деле?

Какой же он подонок.

Как я была слепа, не замечая за красивой маской это безжалостное чудовище.

— Довольно унижений, майор. Я уже достаточно выслушала, — делаю глубокий вдох, пытаясь сфокусировать внезапно поплывшее зрение. — Страх — роскошь. А у меня его больше нет. Либо вы даёте мне шанс, либо… я сама…

И в этот момент всё вокруг будто меркнет. Я вязну, словно в трясине. Воздух тяжелеет, становится густым, я подношу руку ко лбу, надеясь, что это пройдёт, — но под пальцами вдруг вспыхивает слабое свечение, будто тонкая золотая нить пытается вырваться наружу.

Что за…

Я чувствую, как дрогнул воздух, а взгляд ректора — холодный и стальной — впервые теряет непрошибаемую уверенность.

А потом всё рушится — мгновенно, бесшумно.

Сознание вернулось ко мне ледяными брызгами на лице. Я ахнула, инстинктивно дёрнувшись, и с трудом разлепила веки.

Первое, что я увидела, — мужскую руку в безупречно отутюженном чёрном рукаве и стакан в сильных пальцах.

Что случилось?

Память выдала обрывки: золотая вспышка под пальцами, мутная тяжесть в груди.

Дорогой запах прогоняет тяжесть из головы. Горьковатая полынь и дым смешиваются с тёплым, почти животным оттенком кожи и сандала, обволакивают, как бархатный шнур. Я даже не понимаю, когда успела оказаться в этой густой, чужой близости.

Я впиваюсь пальцами в холодную кожу подлокотников кресла, в котором очнулась, пытаясь вернуть себе хоть какую-то опору.

— Вам уже лучше? — раздаётся совсем рядом низкий, отточенный голос.

Морстейн слишком близко. Катастрофически близко — настолько, что я различаю все оттенки серого с синеватым отливом в его радужках. И в этих глазах стеклянная маска трескается на долю секунды, следя за каждым моим вдохом.

Мой взгляд — настороженно-злой.

— Не прикасайтесь ко мне, — вжимаюсь в спинку кресла, инстинктивно впиваясь ногтями в кожу, будто готова вспороть её до мяса. Тёплый тон золотого свечения эхом отдаётся в каждой части тела, словно подтверждает, что я могу это сделать. Но это обман. Это не может быть вспыхнувший резерв, по крайней мере не так быстро.

«О нет…» — обрушивается следом дикий страх. Неужели это она — метка?

Меня окатывает холодным потом, придавливая, будто глыбой льда. Внутренняя паника накатывает новой волной, когда я оглядываю себя.

Мой галстук ослаблен, а первые две пуговицы на груди расстёгнуты. Я помню абсолютно точно: застегивала все. До единой, когда собиралась сюда.

Я не даю ему увидеть страх, который всё-таки был. Один-единственный страх — появление метки. И связь с этим монстром.

Морстейн рассматривает меня, как рассматривают некорректно работающий механизм. Или он просто привык, что девушки млеют от его внимания и бросаются на шею?

— Успокойтесь, курсант Дирсти. Если бы я собирался вас касаться, — вы бы не гадали об этом, — раздражённо бросает он, и в голосе звенят железные нотки.

Тяжёлый хрустальный стакан с остатками воды он ставит на столешницу со стуком, небрежным движением, в котором читаются годы привычки командовать.

Я сжимаю ткань на груди и вытираю капли воды со щеки. Без смущения. Спокойно. Хотя всё внутри клокочет от злости, и выдаёт меня напряжённое дыхание.

Его пальцы, всё ещё лежащие на подлокотнике кресла, едва заметно двигаются на миллиметр, оставляя глубокие вмятины в твёрдой коже.

— Тогда отойдите от меня, — предупреждаю я.

На его лице дёргается один-единственный мускул — сдержанный тик, тут же взятый под железный контроль.

Он отстраняется наконец и отступает, отворачиваясь к окну.

— Приведите себя в порядок, — командует. — Вы здесь для того, чтобы отвечать за свои поступки, а не разыгрывать дешёвые мелодрамы.

Ректор возвращается к столу и занимает кресло, забывая обо мне в одно мгновение, увлекаясь документами.

Я резко поднимаюсь, застёгиваю пуговицы — каждую, затягиваю галстук. Движения чёткие, строевые. Пальцы перестают дрожать. Я разглаживаю рукава, поправляю волосы. Вдыхаю глубже.

Его взгляд соскальзывает с бумаг и медленно поднимается.

На долю секунды задерживается на моих бёдрах. Наши глаза сталкиваются.

Воздух между нами натянут, как струна, готовая лопнуть.

Сейчас он скажет, что я ни на что не годна, и отчислит. Мысленно я уже смиряюсь: шансов нет. Подняться — тоже.

— Значит так, Франческа Дирсти.

Я сдерживаю выдох, сжимая до боли кулаки, чтобы ни одна эмоция не проскользнула на моём лице.

— До тех пор, пока вы не отработаете материальный ущерб, ваше пребывание здесь висит на волоске. Сумму и условия отработки узнаете у коменданта Кнокстон.

Он произносит это так, будто выносит приговор, а не предлагает вариант.

— Она обеспечит вам всю необходимую дисциплину.

Он медленно проходится по мне взглядом, будто оценивая дешёвый товар.

— Я даю вам шанс. Не надейтесь подтянуть учёбу — вам хватит сил лишь на доказательство собственной невиновности. У вас есть время до конца полугодия. Если не докажете — после закрытия долга будете отчислены. Всё ясно, курсант?

— А если докажу, что не виновата?

— Вам возместят всё вдвойне, — с напряжением отвечает он.

— И я смогу остаться учиться дальше?

— Если подтянете баллы.

Голос холодный, без единой нотки снисхождения. Если этот мерзавец надеялся, что я упаду в ноги и буду благодарить за его «щедрость», то жестоко просчитался.

Главное — что я пока остаюсь.

— Я поняла, майор. Могу идти?

Он бросает на меня колючий взгляд — в нём читается лёгкое раздражение от моей уверенности.

— Иди.

— Могу я забрать свои учебники и тетради?

Небрежный взгляд-разрешение.

Подхожу к столу и беру в руки накопитель.

— Без накопителя.

Ответ словно удар — выбивает дыхание. Без накопителя я не смогу и недели — не то что продержаться полугодие. И этот мерзавец прекрасно это знает. По сути он хочет оставить меня прислугой.

— Хорошо, — отвечаю спокойно, как будто меня не лишили сейчас самой главной вещи учащегося.

Он смотрит так, будто ожидал другого: мольбы, уговоров, сломленной покорности. Больше ни за что никогда не дам ему этого — не позволю наслаждаться моей реакцией. Он именно этого и ждёт.

Я чувствую прохладу накопителя в руке в последний раз. Сердце невольно сжимается от мысли расставания. Он был моей незаменимой силой… пусть я и делилась с Аурелией, но…

Я не позволяю чувствам разорвать меня. Хладнокровно откладываю его в сторону.

Быстро собираю вещи в сумку, больше не медля.

Жест рукой к виску — и я уже поворачиваюсь, оставляя ящера за спиной. Но его взгляд — тяжёлый, прилипчивый, как смола — впивается мне в лопатки, сковывает плечи. Я делаю шаг, чтобы покинуть кабинет.

— Франческа Дирсти.

Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Что ему ещё нужно?

Я резко разворачиваюсь — и сумка со всего размаху задевает бок стакана.

Тот срывается с края стола, летит вниз, и я успеваю лишь вдохнуть.

У хрусталя не было бы ни единого шанса.

Тело срабатывает само.

Рука метнулась вниз, пальцы поймали холодное стекло за миг до удара.

Тишина после этого звякает в ушах.

Со стуком ставлю стакан обратно на стол.

Медленно разворачиваюсь, прикладывая неимоверные усилия, чтобы сохранить безразличное выражение лица.

Зато его лицо приобретает странное выражение интереса и напряжения.

— Работу для вас буду назначать лично я. Чтобы убедиться, что вы прикладываете достаточно усилий для искупления своей… неловкости.

В его голосе звучит та же ядовитая сладость, что и в словах о «шансе». Да, он определённо получал удовольствие от этой ситуации.

Какой же он всё-таки гад.