5

Отправляюсь в академический корпус. Получив у коменданта ключи от бытовки, беру всё необходимое — ведро, швабру, щётки — и захожу в туалетные комнаты.

Сейчас все на ужине, и корпус пуст, если не считать дежурного, коменданта и нескольких уборщиков, но их смена начинается позже.

Персонал по уборке в Академии обычно нанимали — это были профессионалы, люди, знающие своё дело. Мне же придётся постараться втрое сильнее, чтобы всё блестело так, будто здесь прошёлся кто-то из них.

Пять этажей — значит, пять комнат.

Начала с первого: закинула форму в прачечную.

Уже через полчаса поняла — штраф за опоздание на строевую несоизмерим с тем, сколько сил уходит на всё это. Несправедливо до смешного.

Но жалость делу не поможет. Сжав зубы, я ускорилась: если не закончу до ночи, времени на уничтожение дневника просто не останется.

Тяжёлую работу я всегда уважала — она дисциплинирует, а ещё закаляет лучше любых тренировок. Когда руки в мозолях, гордиться уже нечем, кроме собственной выносливости.

А ещё легче думать.

Пока щётка скребла кафель, я ловила себя на мысли, что руки двигаются сами — а голова работала ясно.

Здесь, в Военной Академии Драконов, всё подчинено строгой иерархии.

Цвет мундира — не форма. Это приговор.

Чёрные решают исход боя.

Синие держат небо.

Красные принимают удар лицом к лицу.

И в самом низу — зелёные.

Такие, как я.

Зелёные — это фронт. Активные сектора. Штрафные выходы. Рядовые задачи без права на ошибку.

Те, у кого магии недостаточно, чтобы держать форму постоянно.

Мы собираем энергию в накопители, чтобы вызвать хотя бы частичную иммерсию — крылья, когти, усиление тела. Что угодно, лишь бы почувствовать, что ты не просто человек.

Я полностью зависима от накопителя.

Просто моя мама не была драконицей, а была простой женщиной.

Мне, приютской Франчески Дирсти, в зелёной форме, придётся постараться, чтобы доказать, что я вообще чего-то стою.

Мы собираем энергию в накопители, чтобы вызвать хотя бы частичную трансформацию — крылья, когти, что угодно, что даст почувствовать, будто ты не просто человек.

Я полностью зависима от накопителя.

Просто моя мама не была драконицей, а была простой женщиной.

Мне, приютской Франчески Дирсти, придётся постараться, чтобы доказать, что я вообще чего-то стою.

Сейчас кажется — проще собрать вещи и уйти. Вернуться туда, где меня уважали, где не нужно доказывать своё право находиться среди элиты.

Но стоит этой мысли коснуться, как воспоминание о своей смерти будто игла под кожу — отрезвляет.

Сдаться — значит дать им повод вспоминать моё имя с жалостью и презрением.

Я справлюсь. Сделаю всё, что смогу. Чем я хуже Ликии или Кристин? Да, мне не быть чистокровной, как Аурелия, и самородком не быть, но я тоже чего-то стою.

Громкий грохот выбивает меня из мыслей. Я вздрагиваю, вскидываю голову.

Смахнув с лица прядь волос, иду к двери, сжимая щётку, словно оружие. Мало ли кто там решил прийти, чтобы убедиться, что я мою туалет.

По коридору сквозила прохлада и тишина. Только флакон моющего средства упал с передвигающегося на колёсиках столика.

Сняв перчатки, поднимаю его и ставлю обратно. Видимо, стоял неустойчиво.

Тишина снова накрывает, будто ничего не случилось.

Время прошло незаметно, но, поднимаясь на пятый этаж, я чувствую, как спина сводит от усталости, пальцы саднят, а кожа пропитана запахом химии.

Но я всё-таки домучила последнюю комнату. Никогда ещё не уставала так — даже после самых тяжёлых тренировок.

Спускаясь вниз, едва волочу ноги. Складываю всё в бытовке, забираю выстиранную и высушенную форму и направляюсь к коменданту.

Женщина полноватая, с лицом местного палача, принимает ключи, окидывает меня недоверчивым взглядом и не спешит снимать печать.

— Не так быстро, курсант Дирсти. Вначале я проверю вашу работу.

Я выпрямляюсь, хоть спина ломит, и смотрю прямо.

— Конечно, — отвечаю ровно. — Проверяйте. Если найдёте хоть пылинку — готова перемыть всё заново.

Она морщится, будто не ожидала спокойствия, и уходит проверять. А я остаюсь стоять — усталая, но с тем тихим чувством, что внутри всё на своих местах.

— Это что такое!!! — раздаётся громкий ор, от которого дребезжат стены.

Я выхожу в коридор. Комендантша пылает, лицо налилось красным, а глаза горят шоком и яростью, которую видно даже издали.

— Немедленно ко мне! — командует она.

Я перехватываю сумку и спешу за ней, не понимая, что могло вызвать такую реакцию. Я ведь всё вычистила до блеска, до кристальной чистоты.

Приближаюсь. Комендантша отступает в сторону, пропуская меня вперёд.

И в тот же миг у меня холодеют пальцы, будто кровь в жилах застыла.

Зеркала в туалетной комнате разбиты вдребезги, осколки усеяли пол, сверкая при свете ламп. Кое-где на стенах — глубокие царапины, будто от когтей. Краны погнуты, а один из умывальников треснул посередине.

Я стою посреди этого хаоса, не веря своим глазам. Всё, что я драила несколько часов, теперь выглядело так, будто по нему прошёлся разъярённый зверь.

Хруст битого стекла под моими ботинками звучит в тишине слишком громко.

— И что скажете, курсант Дирсти? — тон коменданта был холодным, как кромка льда. — Ущерб, нанесённый имуществу Академии, — серьёзный проступок. Понимаете? Или сиротам не дано понимать очевидное?

Ком в горле. Любые слова защиты прозвучат жалко. Отрицание будет воспринято слабостью. Как доказать, что мне просто хотели отомстить?

В дверном проёме появились фигуры дежурных.

— Осмотрите другие этажи, — отрезала комендант, даже не взглянув в их сторону. — Вы — за мной.

Она круто развернулась, и мне не оставалось выбора, кроме как покорно плестись следом, чувствуя себя осуждённой за преступление.

Мы вышли в коридор. Ключ с досадным скрежетом провернулся в замке.

— Я сообщу обо всём ректору, — равнодушно произносит она, открывая журнал. — А пока вы под арестом.

Внутри у меня всё опускается. Нет, только не это! Разворачивающаяся картина дальнейших событий повергает меня в ужас. Я не хочу этого, я не готова. Я ведь только… что? Вернулась с того света, и если я начну об этом говорить, то меня примут ещё и за сумасшедшую.

А что? С сумасшедших снимают все обвинения. Нервно передёргиваю плечами, в стрессе в голову лезет всё подряд.

— Я понимаю, что всё выглядит так, будто бы это я, но, пожалуйста, дайте мне хоть слово! Я бы никогда не стала так поступать! — голос, к моему стыду, дрогнул, выдав отчаянную просьбу.

— Руки, курсант Дирсти, — шипит она, даже не посмотрев в мою сторону.

Безупречным жестом её пальцы соткали в воздухе льняного цвета оковы, которые защёлкнулись на моих запястьях обжигающими ледяными браслетами. Холод проник до костей. Они не ограничивали движения, но не позволяли мне применить магическую силу, что в данный момент и так было почти невозможно.

— Ваши вещи, — прозвучало, так же без эмоций и чувства сострадания.

Авангардская сила, и всё же — вещи.

Сердце рухнуло в пропасть, превратившись в ледяное ядро.

— Зачем мне делать это? Это же верх идиотизма, — жалкая попытка возразить сорвалась на хриплый вопль.

— Меня не волнует, что у вас в голове. Вы были одна в комнате. Вещи на стол, — её голос окреп. — Или вам есть что скрывать?

Я сжимаю зубы до боли, ощущая приближение солёных слёз. Любое сопротивление окончится для меня плохо.

С дрожью в руках я опрокинула содержимое сумки на стол: учебники, исписанный блокнот, карандаши, скромный набор предметов гигиены. И накопитель.

Комендант взяла сканер. Каждое её движение было отточено и оскорбительно. Она водила сканером по вещам так, словно ждала найти магическую бомбу, а не жалкий скарб недоаристократки. Затем принялась за форму, которую я постирала. Ткань скрипела в её руках, а её взгляд ясно читал: «Ты недостойна этой одежды».

И вот она добралась до сумки. Всё моё тело напряглось, словно натянутая струна. Вовремя я избавилась от фотографии… Волна облегчения с примесью стыда обожгла меня, стоило только представить, если бы она её обнаружила.

Каждый предмет она разглядывала с унизительной въедливостью. Потом её пальцы остановились на дневнике.

Я замираю. И не шевелюсь.

Комендантша, взглянув на меня с той же въедливостью, ловит каждую мою малейшую реакцию. Не комендант, а какой-то полицейский.

Я облегчённо выдыхаю, когда дневник упал обратно в кучу вещей.

Не найдя ничего, она небрежно смахнула мой скромный скарб обратно в сумку.

— Постойте, это же мои вещи! — вырвалось у меня, когда она направилась к шкафу.

— Ваши вещи останутся здесь. До выяснения обстоятельств.

Стискиваю зубы. Бессилие захлестнуло меня мутной, солёной волной. Я ничего не могла сделать. Абсолютно ничего, чтобы их вернуть себе.

Вернулись дежурные, доложив о том, что остальные комнаты в порядке. Но это меня не спасает. И на этом она не остановилась и приказала проверить всё.

— А её, — поворачивается ко мне, — проведите в изолятор, пусть будет там до утра, — бросает дежурным.

***

Всю ночь я не спала, ворочалась с боку на бок в пустом, с холодными стенами и полом, лишённом мебели, кроме узкой койки, изоляторе.

— Как преступница, — усмехаюсь.

Мысли гонялись по кругу. Кто? Кто это сделал? Лицемерные стервятники из общей спальни? Или… пальцы сами собой сжались в кулаки… Аурелия? Нет, леди Лебланд не станет марать свои безупречные руки.

Стали бы так рисковать Кристин, Ликия и Эдит? Тоже сомнительно.

Выходит, что это всё-таки моя сестра. Так или иначе, в скором времени я об этом узнаю, а пока.

Пока на меня направили гнев вышестоящих. Чем это всё закончится, мне известно.

Отчислением.

И гигантский счёт за ущерб.

Отец… я сжала веки, пытаясь загнать обратно предательскую влагу. Лебланд великодушно признал безродную найдёныша, но открестится от скандальной воровки и хулиганки с той же лёгкостью.

Накрываю ладонями лицо.

Вот и всё. Моя учёба на этом закончена. Стоило мне лишь сделать другой выбор, как всё повернулось снова в пропасть.

Кусаю губы и разворачиваюсь, утыкаясь лицо в подушку.

Идеальный финал для идиотки, что поселилась во мне с того дня.

С того дня, когда я впервые увидела его.

Портрет в парадной галерее. Холодные глаза, в которых читалась вселенная. Один взгляд — и мой мир перевернулся. Я узнала его.

Касаюсь пальцами места над грудью, где появилась метка, которую он стёр.

У меня ни с кем не было близости. Подруги в приюте хихикали, делились историями про «ту самую ночь» — у кого, где, с кем. Для них это был почти традицией, способ отметить совершеннолетие. А я… мне было нечего рассказать.

Не потому что не могла, а потому что не хотела. Не хотела так. Провести ночь с первым встречным, только чтобы «не отставать», — шло вразрез со всем, во что я верила.

Я всегда чувствовала: это должно быть по любви.

Наивно? Наверное. Глупо? Может быть. Но я не могла переступить через себя — даже тогда, когда все вокруг уже давно сделали это.

А потом всё изменилось: я попала к отцу и поступила в Академию.

Всё началось с этой злосчастной фотографии. Войдя в стены Академии и увидев на портрете ректора его глаза, я словно рухнула в бездну — и одновременно расправила крылья. Это было попадание прямо в цель, даже по неживому взгляду. Я узнала эту связь, хотя не понимала, что именно узнаю.

Потом была церемония начала учебного года. Он вышел к трибуне, и всё поплыло.

Его голос, его сила, вибрация власти, исходившая от него, — я впитывала всё, как погибающий в пустыне. Несколько дней после этого я ходила по академии, как будто была пьяна, не в силах выбросить его образ из головы.

Пока мне не обрубили крылья. Жестоко и точно.

«Ректор Морстейн и леди Аурелия Лебланд обручены. Союз заключён год назад».

Мир снова погас. Я нашла в себе силы задавить в себе всё. Я выстроила стену из неоспоримых аргументов: я — приютская выскочка, она — совершенство; я — гибрид, она — чистокровная драконица. Она — чёрный авангард. Я — зелёная форма. Она моя сестра, и я не имею права преграждать ей путь.

Я почти убедила себя.

Почти. Я правда старалась.

Украденная из архива фотография стала моей ошибкой и моей смертью. И в одну из тех бесконечных ночей, когда мысль о том, что она имеет право касаться его, сводила с ума, я сломалась. Рука сама потянулась под одеяло. Я представила, что это его пальцы скользят по моей коже и ласкают, что это он шепчет моё имя. Взрыв был ослепительным, постыдным и сладким. А наутро я обнаружила на коже чуть выше груди лёгкую пульсацию и розовый след, похожий на ожог.

Вина впилась в меня острыми когтями. Я сама спровоцировала это. Позволила себе слабость и теперь ношу его метку. Но была ли это полностью моя вина?

И я до сих пор не знаю, появилась ли метка у него.

Резкий сигнал будильника пронзил тишину, забираясь под самую кожу неприятным звуком.

Утро, а я так и не нашла выход, как мне выкрутиться из сложившейся ситуации.

Избежать не получится.

Придётся отвечать, но кто меня станет слушать? Он? Нет, я уже знаю, с чем столкнусь в ректорском кабинете. И ноги подкашиваются от бессилия и… от того, чего я не могу понять.

Я резко отбрасываю одеяло. Хватит. Хватит прятаться, хватит извиваться. Они все — Аурелия, её прихвостни, преподаватели — ждут, что я сломаюсь. Ждут, что безродная дворняжка подожмёт хвост и уйдёт, поверженная.

Пусть ждут.

А что до вас, холодный, жестокий ректор Морстейн, я не боюсь посмотреть вам в глаза. Снова.

Во мне достаточно упорства, чтобы справиться.

Откинув одеяло, ставлю ноги в тапочки и направляюсь к умывальнику — он прямо в моей камере. Форма Академии лежит на прикроватной тумбочке, словно ожидает команды. Сбрасываю пижаму, которую мне выдали, как чужую оболочку, и облачаюсь в форму — зелёную, рядовую, ту, что проще всего запачкать и труднее всего отстоять.

Меня не заперли, но у выхода дежурил охранник. Отдав ему пропуск, иду в столовую. Изоляторы расположены отдельно — сюда попадают те, кто потерял контроль, случайно или преднамеренно. Стены пропитаны магической энергией, подавляющей драконьи силы, и кажется, что сам воздух здесь не терпит лишнего звука.

Я чувствовала себя чужой.

Так было, пока не поняла, что я не одна.

В столовой, небольшой — всего шесть столов, как в классе, — у окна сидел Биас.

Застывший, словно ледяная глыба, с бледным лицом и взглядом, полным отрешённости. Едва заметное движение глаз выдавало его присутствие.

Я не ожидаю его увидеть. Помню, что в будущем он будет исключён, но не знала, что он когда-либо попадал в изолятор.

Кажется, он тоже не ждал встречи со мной — бросил мимолётный взгляд и снова устремил взор в никуда.

На раздаче я беру свой завтрак — хлеб, масло, чай и остывшую рисовую кашу. Тот же набор, что и вчера. Долго так не протянешь, но лучше, чем ничего.

Ухожу подальше с подносом. Находиться рядом с курсантом старшего курса неловко. Ждала подколок и насмешек, но Биас молчал. Его каша так и осталась нетронутой.

Что с ним? Магический срыв? Почему он здесь — ведь вчера он был на строевой. Хотелось спросить, но его вид был таким отстранённым, что я не решилась.

Да и своих забот хватает.

Завтрак был безвкусным, только сладкий горячий чай чуть согрел изнутри, наполняя вены живым теплом.

За всё время, пока я ела, Биас не пошевелился. Не дрогнул ни один мускул, когда я убрала поднос, даже не взглянул, когда я уходила. От этого стало совсем не по себе. Может, нужно было что-то сказать? Но кто я такая?

Скорее он высмеял бы меня и напомнил, где моё место.

Не хотелось возвращаться в комнату. Я вышла на террасу — ту самую, что окружена магическим, звуконепроницаемым барьером, через который невозможно пройти.

Погода была холодной, воздух — застывшим и плотным. Парк за стеной замер, высокие здания тянулись вверх, как каменные изваяния солдат. Казалось, всё замерло в ожидании.

Словно мир затаил дыхание — перед тем, как меня исключат из списков учащихся.

Но я всё ещё здесь.

Значит, надежда есть.

— Дирсти, — голос дежурного за спиной звучит так неожиданно, что я вздрогнула, — на выход.

Сердце подскакивает, по телу пробегает дрожь. Я пошла за ним, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки до побелевших костяшек.

Дорога к главному корпусу почти стёрлась из памяти. Кажется, я просто шла — и вот уже стою в приёмной. Здесь всё дышит властью: строгие линии, зеркальная полировка пола, запах дорогой древесины и магии. Казалось, само пространство подчинено чьей-то воле.

Я чувствовала себя мошкой, случайно залетевшей в королевский зал.

Я никогда не привыкла к роскоши, даже в доме Лебландов — там она тоже казалась чужой. И сейчас ощущение вернулось, сдавливая грудь.

В ожидании я пытаюсь отвлечься, рассматривая интерьер: тёмные благородные оттенки — холодно-коричневый, серый, приглушённо-зелёный. Холодные цвета, как дорогие ткани, говорят о статусе. На стенах — грамоты, ордена, знамения Академии, добавляющие помещению вес солидности. Здесь даже воздух пропитан свободой — той, что тебе не принадлежит.

— Курсант Дирсти, — в приёмную входит координатор. — Проходите.

Дрожь пробегает по всему телу. Как бы я ни готовилась, я не готова. Не к этой встрече.

Я поправляю китель. И вдруг, словно молния, вспыхивает мысль:

А что, если жестокого ректора тоже вернуло назад?