4

На повороте коридора я прислоняюсь спиной к стене.

Обдумываю слова Дориана: получается, что некоторые занятия будут в паре с другими курсами, а именно со вторым, где учится Аурелия.

А это значит, что встречаться мы с ней будем чаще.

Час от часу не легче.

Прикрываю веки, делаю несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоиться.

Смотрю в тетрадь. Дальше по расписанию — обед.

Поправив волосы и форму, выхожу из тени.

В столовую я направляюсь, как обычно, в одиночестве — мне не привыкать.

Значит, выходит, что одни считают меня зазнавшейся приютской выскочкой, на которую вдруг свалилось наследство и богатство. Другие просто презирают за то, что я приютская. Впрочем, разницы-то и нет — меня просто презирают.

Нет, я не зазнавалась и не была выскочкой. Я просто слепо верила Аурелии и ни с кем не стремилась общаться — только с ней: выполняла её прихоти, старалась быть полезной. Этим всех и отталкивала.

Не считая всяких глупостей с моей стороны, за которые мне сейчас безумно стыдно.

Обеденный зал уже полон. Моего появления никто не замечает: смотрят будто мимо, словно я — никто, пустое место.

Но это даже хорошо.

Направляюсь к раздаче.

Еда с полок первого класса пахла так вкусно, что желудок мгновенно свело, и закружилась голова.

Жареное, печёное, копчёное — на такую еду я только могла слюнки пускать.

Но самое коронное блюдо, которое я обожаю, — это жареные куриные бёдрышки.

Желудок снова урчит. Ещё бы — я ведь совсем недавно пережила собственную смерть. Пережила настоящий кошмар чудом.

Про это чудо мне ещё предстоит подумать: какая сила перенесла меня назад, в прошлое.

Заглянув в свой кошелёк, убеждаюсь в том, что он пуст.

Господин Лебланд, наш с Аурелией отец, давал нам поровну денег, но, разумеется, сестра забрала у меня всё до последнего цокина, придумывая разные поводы: то ей не хватало на помаду, то на украшение, обещая давать носить и мне, — но так ни разу этого и не сделала, а я не смела даже намекнуть на это.

Можно было бы расплатиться накопителем, но он тоже на нуле.

Спрятав кошелёк, я направляюсь к лоткам для третьего класса, где раздавалось всё бесплатно.

Сегодня на обед был рис со свёклой.

Хотя бы это.

В элитной академии еду третьего класса ели те, кто получал особые штрафные печати, те, кому назначали лёгкую пищу при восстановлении, и те, у кого не было денег на еду. Но последних в академии не водилось.

За исключением меня…

И не только из-за кошелька: зелёную форму здесь воспринимали как знак “рядовой работы”, на которую легко свалить всё лишнее — и грязь, и чужие прихоти.

Взяв свою порцию, направляюсь к столику, который уже оказался занят.

Обвожу взглядом всю столовую и понимаю, что мест больше нет. Покрутившись, выхожу из столовой. Что ж, по-человечески поесть тоже не получится. Не страшно.

Шагаю к окну и, сев на низкий подоконник, кладу рядом сумку.

В коридоре полно людей, но я не обращаю на них внимания и смотрю в окно: тучи успели набежать на академию, и забрызгал лёгкий весенний дождь.

Теперь, пожалуй, это будет моё самое любимое время года — год моего второго рождения.

Правда, погода оставляет желать лучшего. Нужно ещё найти место, где можно будет уничтожить следы прошлой Франчески. В стенах нельзя — сработает система безопасности.

На улице… но где?

Придётся идти вглубь парка. После отработки штрафа.

Можно, конечно, магией, но с моим остатком не получится создать даже искру огня.

Оставив эти мысли, придвигаю к себе поднос.

Беру в руку тарелку и подношу к себе, поддевая вилкой горячий рис — густой, как каша. Это напомнило мне обеды в приюте: мы с девочками часто обедали прямо на подоконнике в своих комнатах.

Мои девочки — Розали и Эви. Как они сейчас? Вместе мы планировали устроиться на работу, нам даже подобрали вакантные места в одном из промышленных заводов. Как бы лорд Лебланд ни говорил, но совсем в нищете я бы не жила — нам даже комнаты при работе обещали.

Но я оставила их и старалась о подругах не думать. Забыть.

Резкий толчок в плечо — и я роняю тарелку прямо на себя. Рисовая каша вываливается прямо на форменный китель, и меня придавливает к стеклу чьё-то тело.

Да что же сегодня за день для пинков?!

Вес исчез почти сразу.

— Козёл! — в следующий миг оглушает меня крик.

Курсант, накачанный парень, лишь показывает непристойный жест и лыбится так гадко, что мне самой становится противно.

Ко мне поворачивается та самая сбитая с ног девушка.

Мэйрин Вислоу.

Знаю её по разговорам у неё хорошая родословной. Ну, как хорошая... Её родители весьма скандальные, а наличие четырёх братьев воспитало в ней некую выжившую боевую единицу. Широкий шрам на её щеке — подтверждение тому.

Именно по этому её перевели сразу в красную зону, к пехоте.

Красный мундир на ней сидел так, будто она в нём родилась — пехота чувствовалась в каждом движении.

Она хватает сумку, что уронила на пол.

— Ему не жить, — цедит со злостью и снова бросает на меня взгляд.

Я салфеткой отряхиваю свой китель и уныло смотрю на свой несостоявшийся обед у своих ног.

— Это не академия, а ясли для драконов, — продолжает браниться Мэйрин.

У девушки были русые волосы, кожа тёплого оливкового оттенка и выразительные миндалевидные глаза мягкого карего оттенка. Нос прямой, чуть вздёрнутый на кончике, скулы мягко очерчены, а губы полные, кажется, немного большеваты для формы лица, с естественным розовым тоном.

Косметикой она не пользовалась. Рост тоже средний, фигура гибкая и живая — будто создана для постоянного движения. Как и все девушки, она собирала волосы в строгую причёску, выравнивая пряди жирным слоем геля для волос.

Что насчёт яслей… В Академии, несмотря на строгий устав и дисциплину, большую часть курсантов составляли дети знатных родов. По их поведению сразу было видно: многие привыкли к вниманию, поблажкам и тому, что любые проблемы решаются за них. Даже строгие правила не всегда сглаживали это ощущение контрастов — учёба здесь напоминала скорее привилегию, чем испытание. Но эта привилегия была тоже не для всех.

Собираю остатки еды с пола салфеткой, которых с катастрофической скоростью становилось всё меньше в пачке, выпрямляюсь и вздрагиваю. Мэйрин всё ещё стоит рядом со мной.

— Думаешь, меня за «козла» накажут? — спрашивает вдруг она, оглядываясь, наконец соображая, где стоит. — А может, я не про него сказала… а вообще!

— Ты сказала это ему, — напоминаю я, выбрасывая рис в мусорку.

— Это я так, сгоряча. Просто эмоции.

— Понятно, — другой салфеткой начинаю вытирать китель. Разумеется, на зелёной ткани остаются тёмные пятна, и без воды их не стереть. Придётся отправляться к раковине, вспоминая, что магией воспользоваться я в очередной раз не могу.

Как же я жила без неё до этого? Всё просто: я обходилась подручными средствами и старалась об этом не думать. Всё ради сестры.

Беру тарелку с красной свёклой и начинаю есть быстрее, чтобы успеть хоть чем-то наполнить желудок. Вторую бесплатную порцию мне никто не даст. Хочешь ещё — раскошеливайся: либо энергией, либо деньгами.

— А ты слышала, что группы объединяются? — Мэйрин спросила это с внезапной искренностью. Её глаза широко распахнулись, когда я посмотрела на неё исподлобья, словно она поделилась самой важной новостью в мире. Она шлёпнула свою сумку на подоконник и присела на край. — Кажется, мы будем пересекаться.

— Мы и так пересекаемся, — ответила я, всё ещё сосредоточенная на своей тарелке.

— Ну... это не считается, — тут же возразила она. — Я слышала, нас хотят перемешать для дуэльных пар, — выпалила это, словно не могла дольше держать в себе такую потрясающую информацию. — Представляешь? И для боевых тренировок тоже — когда ставят смешанные отряды! И ещё... — она на секунду задумалась, её брови сдвинулись, а затем лицо снова озарилось. — Ещё что-то про подготовку к магическим состязаниям! И самое главное, знаешь что? Сам ректор Рэммел Морстейн будет нас тренировать! Это же так здорово, правда? Просто с ума сойти!

Её восторг был настолько честным, что на него невозможно было сердиться… почти. Что она с таким благоговением говорит об… я всё-таки закатила глаза. Она просто ловила момент и тут же выкладывала всё, что приходило в голову.

С Мэйрин мы даже ни разу не перебрасывались словами, а тут она говорит со мной, как будто мы близко знакомы. Не думала, что она такая фанатка драконьего семени.

Дориан меня уже поставил в известность, да и…

Откусываю кусок хлеба и, заслышав последние слова, чуть не поперхнулась.

— Состязаний? — переспрашиваю, на мгновение оторвавшись от еды. — Не совсем поняла... Какие именно состязания?

Мэйрин мягко пожимает плечами, в её глазах читается неподдельное любопытство.

— Честно говоря, я и сама не совсем в курсе деталей, — признаётся она. — Просто подумала, что ты уже знаешь.

— Я? — удивлённо поднимаю бровь. — С чего бы?

Мэйрин моргает, будто и сама не уверена.

— Ну... — тянет она, понижая голос. — Я же говорю, толком не знаю. Просто решила, что ты в курсе первой будешь.

— С чего бы? — хмурюсь я.

Она будто немного удивляется моему непониманию.

— Ну… — снова склоняется ближе, словно делится тайной. — Ты ведь всегда всё раньше узнаёшь. Особенно если это как-то связано с твоей сестрой.

Эти слова звучат так буднично, что по спине пробегает холодок, напоминая, как я вечно носилась, услужливо делая то, что нужно Аурелии.

Я спокойно доедаю хлеб и поднимаюсь с подносом.

— Мне надо идти, — произношу ровно.

— Ой, да чего ты сразу, — Мэйрин смотрит на меня с неловкой улыбкой. — Никто ж не осуждает. Все просто видят, как ты вокруг неё крутишься.

— Не понимаю, к чему эти разговоры, — напрягаюсь, поправляя ремень сумки на плече. — Если тебе так интересно, можешь занять моё место и попробовать первой донести ей новость. Я только за.

Мэйрин перестаёт улыбаться и недоумённо хлопает ресницами. Я оставляю её и направляюсь в обеденный зал.

Вернув посуду, я вновь выхожу в коридор — моей собеседницы уже не было на месте.

***

Остаток дня прошёл заметно спокойнее: слух о состязаниях действительно расползся по всей Академии, и курсанты были заняты их обсуждением, хотя официально ещё ничего не объявляли. Но утечка информации каким-то образом произошла.

Мне же было не до этого: впереди столько дел на вечер — исполнить штрафной наряд, отстирать форму с жирными пятнами, уничтожить злосчастные страницы дневника, а ещё поужинать бы не помешало. Но боюсь, тогда точно не успею. А ещё нужно написать доклад, который задали нам на последнем занятии. Я хоть и знала материал, но работа за меня не сделана.

Но самое неприятное — мне нужно переодеться в рабочее, которое находится в комнате женского крыла казармы.

Ликия, наверняка, уже передала Аурелии, что я провалила задание. Интересно, как она к этому отнесётся. Хотела бы я видеть её лицо.

Нет, видеть мне её совсем не хотелось. Лучше бы наши пути не пересекались никогда, но это исключено.

И ответного удара нужно ждать — и быть очень осторожной.

С этими мыслями я задерживаюсь у двери комнаты, прислушиваясь к звукам.

Смесь чувств — гнев, проснувшееся чувство несправедливости и тревожное ожидание — накрывает меня, но я сдерживаю их, не позволяя эмоциям мной управлять.

Открываю дверь, за которой как-то странно тихо.

Аурелия жила со своими подругами, и меня обещала допустить только тогда, когда я пройду все испытания и заслужу место рядом с ней.

Ещё недавно я принимала её слова за истину.

Мои соседки по кроватям встречают меня таким же молчанием.

В комнате нас жило четверо, расселяли строго по курсам.

До сего момента жила я достаточно терпимо, разве только отношение девушек ко мне было, мягко сказать, прохладным: никто со мной общаться не стремился, делиться новостями и сплетнями — тоже.

Разве только ухмылялись и насмехались при каждом поводе.

Их молчание напоминает, что я здесь не своя и никогда не была ею.

Кристин ещё не пришла, а вот Эдит и Ликия уже сходили в душ и сейчас прихорашивались к ужину. С таким усердием, будто их ждёт не столовая, а смотровой зал для потенциальных женихов.

Ликия поправляет волосы и блеск на губах с той сосредоточенностью, с какой боевые маги накладывают щиты перед манёврами.

Эдит, вытирая пряди полотенцем, украдкой смотрит в зеркало и прикусывает губу, оценивая себя так, будто уже представляет чей-то взгляд на своих ключицах.

Их всегда волновало, как на них смотрят.

Я скидываю обувь, прохожу в свой угол. Моя кровать — сразу за дверью, лишённая хорошего освещения. Бросаю сумку на стул и открываю шкаф.

Тороплюсь, чувствуя на себе взгляды девушек.

— А что за внезапная душещипательная демонстрация на уроке майора Граста? — задаёт вопрос Ликия, не отрываясь от своего маникюра. — Решила блеснуть оригинальностью?

Бросаю взгляд на Митчел. На языке так и вертелся ответ:

«Напротив — стараюсь, чтобы тебе было что донести моей сестре».

Конфликт — это расход ресурса, а мне он сегодня нужен. Поэтому я молчу.

Достав из ящика одежду для практических работ — форму, состоящую из брюк и куртки, —

— Она какая-то странная сегодня, — поддерживает ухмылкой Эдит, растирая полотенцем чёрные, как смола, волосы.

Она любила носить бесформенные футболки и шорты, гордясь своими острыми бледными коленками. А ещё Эдит Вейстрон — боевой маг среднего звена, я бы сказала, даже низшего, боковая ветвь беднеющего драконьего рода. Её сила не уходит в иммерсию самостоятельно — для погружения необходим магический накопитель.

Ликия чуть сильнее, но, признаться честно, у меня всегда были подозрения, что у неё есть донор, который сливает для неё магию. И она это тщательно скрывает.

Ликия поднимается со своей кровати и направляется в мою сторону.

— Ты оглохла, что ли? Мы с тобой разговариваем.

Я неторопливо затягиваю пояс, словно не услышала ни первого, ни второго комментария. Лишь когда Ликия подходит ближе, поднимаю взгляд.

Она напряглась, но следом произнесла:

— Почему не выполнила задание?

Я продолжаю собираться, не ускоряя движений.

— Не было настроения, — ровно отвечаю я.

— Привыкай мыть сортиры, хотя ты в этом мастер. Не забудь только помыться сама, чтобы в комнате не воняло, — морщит нос.

Дверь внезапно открывается, и в комнату входит Кристин. Бегло бросает взгляд на Ликию, потом на меня, догадываясь, о чём мы тут говорим.

— Постель свою заправь, — даёт мне задание на ходу, приближаясь к своему шкафу.

Кристин — старшая по комнате, маг на твёрдую четвёрку, лучшая по дисциплине. Именно поэтому ей и доверили следить за распорядком и контролем в комнате.

Моя кровать была идеально заправлена. Но я прохожусь ещё, разглаживая покрывало и подушку, лишь потому, что нельзя терять ни минуты — иначе ничего не успею. Закончив, подбираю свою форму, которую нужно ещё постирать, складываю.

— И мою заправь, — раздаётся мне в спину.

Замираю.

Они это делают специально. Забирают время, чтобы я задержалась допоздна, отрабатывая штраф. Ликия улыбается и снова берётся за пилочку — вальяжно, с грацией кошки, облокотившись о край стола.

— Ты и сама ведь можешь заправить свою постель, — беру сумку и кладу руку на ручку двери.

— Заправь, — останавливает Кристин, даже не повышая голоса.

Это не просьба. Она хочет меня проверить, боится, что я могу выйти из-под контроля.

Стою пару секунд, не двигаясь. Она ждёт моей реакции — возражения. Хочет получить эмоцию, за которую можно зацепиться, и выжать меня досуха. Не получится.

Делаю глубокий выдох — и только потом медленно поворачиваюсь.

Кристин теряет терпение, приближается ко мне.

Ростом мы с ней одного роста, но её тело сбитое, из-за этого ноги кажутся короткими. Она делала их визуально длиннее, надевая брюки и юбки с высокой талией, даже шила форму на заказ из-за этого.

Ликия и Эдит переглядываются, предвкушая ссору и справедливую расправу.

— Голос прорезался, приютская? Марш заправить кровать.

Понимаю, что если не сделаю этого, в комнате мне не будет житья. Отдельные апартаменты никто не предоставит для приютской; даже если я попрошу переселить меня — не факт, что будет компания лучше, а то и хуже.

— Хорошо, — произношу спокойно, словно речь идёт не о приказе, а о дежурстве по списку. — Я заправлю, — стараясь, чтобы ни один мускул на моём лице не дрогнул.

Снимаю ремень сумки и кладу его на стул.

В комнате будто становится тише: они ждали не то, на что рассчитывали.

Пусть думают, что победили сейчас — чем сильнее они расслабятся, тем больнее будет потом, когда поймут, как ошибались. Я знаю, что многое мне придётся оплачивать терпением. И у меня его достаточно.

Обхожу Кристин. Ликия отступает, когда я берусь за край смятого в том месте, где она сидела, покрывала.

Они специально меня ломают, ведь я впервые посмела не сделать то, что от меня хотели.

Спальное место курсантки больше походило на салон красоты: на тумбочке — флаконы с духами, пудреница, зеркало и много чего ещё.

Снимаю покрывало и хорошенько встряхиваю — так тщательно, чтобы не оставалось вопросов, что я не делаю свою работу небрежно.

Но вот досада: самым краешком зацепила с тумбочки что-то и сбила на пол.

Когда лак падает и укатывается под кровать, я уже знаю, что произойдёт дальше. Ликия кидается за ним, не думая ни о чём. У неё дорогая косметика, и она пылинки с неё сдувала.

Опускается на колени почти у моих ботинок. Довольно показательно. В приюте нас учили потери принимать с достоинством. Но Ликии это не известно.

Схватив лак, Ликия задевает носок моего ботинка, жутко краснеет от злости и подрывается на ноги.

— Ты специально, убогая! Хотела вещь мою испортить, да?! — разрывается гневом. — Дай сюда, криворукая, — выхватывает покрывало.

— Отойди и не приближайся сюда, поняла!

Это было мне и нужно.

Не заставляю себя ждать, разворачиваюсь и иду к выходу. Кристин провожает меня взглядом. Она не вмешалась — не было причины.

А вот “академической атмосферы” — хоть отбавляй.