14

Рэммел

Она вышла.

Дверь захлопнулась с такой резкостью, будто низшая осмелилась щёлкнуть кнутом у дракона перед носом.

Я провожу ладонью по лицу, стирая след её взгляда.

Слишком прямого. Слишком наглого. Того, в котором страх вязался со злостью, а под всем этим шипело порохом упрямство.

Гордая, неуместная прямота.

Чёртова приютская.

И именно это дерзновение раздражало сильнее всего. Как может никчёмный, слабый зверёк смотреть так?..

И почему этот взгляд взрывает?

Через пару минут дверь снова открывается.

Алекс входит как к себе, с привычной ухмылкой.

— Ты бы хоть чаем девчонку напоил, накормил, согрел. Промокла вся. Я её на обочине дороги подобрал — выглядит так, будто сражалась с самой бездной. Видимо, сильно расстроилась.

Игнорирую. Сажусь, накидываю мундир, беру документ — её заявление об отчислении.

И всё-таки вспоминаю красную полосу на её щеке, раны в сжатых кулаках. Даже не хочу вдаваться в подробности, что, чёрт возьми, произошло с ней, едва она только вышла за стены Академии.

И хуже всего — её кровь.

Свежая, горячая, взбудораженная.

Дракон почуял её в коридоре ещё до того, как донёсся звук её шагов.

Этот запах лезет под кожу, цепляет зверя внутри — настолько, что в глазах на миг темнеет.

— Предлагаешь пожалеть бедную сироту? Это военная академия, а не ясли, где подтирают сопли.

— Мда, — хмыкает.

И не сильно она была похожа на ту, которой нужна жалость.

Она выбрала уйти.

Словно выбор — это её привилегия.

Я рассчитывал, что если она испугается и сбежит — вопрос закроется сам. Не придётся держать в КАВМ ту, кто не выдержит ни нагрузки, ни давления. Ту, кто вызывает лишние, мешающие желания. Ту, кто только путается под ногами.

Она слабая. Не из мира сильных. Так должно было быть.

Но нет — она решила бросить вызов.

Мне.

Хлопнула дверью моего кабинета, будто это не капитуляция, а заявление. Посмотрела не как курсант на командира. Не как низшая на высшего. А как человек, который считает меня несправедливым.

Меня — ректора Академии, главнокомандующего Авангарда.

Она должна была уйти тихо, как мышь.

С опущенной головой. И признанием своей слабости. В конце концов — со слезами, с подавленностью. С тем самым чувством, которое положено её рангу.

Достоинством курсанта, который даже не смог поставить простой щит, не говоря об иммерсии. Зато разгромить имущество Академии — на это силы были.

И именно это я хотел увидеть — признание моей правоты.

Но увидел другое.

Взгляд снизу вверх — прямой, упрямый. И слишком… глубокий, слишком честный.

Сама невинность. И я не должен был это замечать.

Тем более реагировать.

Почему она не выбрала второй вариант?

Он должен был её заинтересовать или испугать. Что-то одно.

Но в глазах оказалось всеобъемлющее разочарование…

Мной? Как в ком? И почему меня это так раздражает?

Она должна была уйти — и это устроило бы всех.

Но когда она ушла… гордо, уверенно — в груди будто камень утянул на дно.

Не было того облегчения, которого я ожидал.

Пустота ледяными зубами вгрызлась в душу.

План пришлось менять. Добавлять варианты на ходу.

Алекс присвистывает, наблюдая, как я смотрю на документ уже несколько минут:

— Она крепкий орешек. Уделала тебя знатно.

Я поднимаю на него взгляд. Ровный. Спокойный. Опасный — драконы не любят, когда им щекочут нервы.

— Она сделала то, что я позволил, — говорю. — И теперь будет делать то, что я скажу.

— Оставил бы её в покое. Завалила бы первый серьёзный экзамен — и всё решилось бы само собой.

Я встаю.

Мундир скользит по плечам тяжёлой, холодной тканью.

— Дракон либо уничтожит, либо подчинит. И я добьюсь от неё дисциплины. И подчинения.

Алекс фыркает, наклоняя голову:

— Ты действуешь по накатанной схеме. Хочешь сделать из неё удобный ресурс… железного бойца. Но что-то мне подсказывает — ничего у тебя не выйдет. Нет, конечно, ты можешь выковать меч из чего угодно. Но, — он подаётся чуть ближе, — эта Франческа не так проста. Может, даже в чём-то сильнее Аурелии. Поразительно: за пару дней она залезла тебе под кожу так, как её сестра не смогла за годы. Может… ты её в чём-то недооцениваешь? Не смотрел с этой стороны?

Я перевожу жёсткий взгляд.

— Ты же знаешь: кто быстро взлетает — очень больно падает. Я оценил её бездарность с аристократическими замашками.

Алекс хмыкает:

— И всё-таки… жуткий ты человек, Рэммел Морстейн. Я встаю на сторону этой Дирсти, иначе ты её просто сметёшь.

— Даже не думай. Она в моём подчинении, и никаких добрых жестов. Ты меня понял? Плащ свой забери. Увижу ещё раз — кастрирую. Без предупреждения.

— В какую группу ты её поставишь? — тут же переходит к делу, ускользая от темы, как слизень.

— Пехотная гвардия. Добавь её в списки, пусть выдадут базовый минимум. И в тренировках нужно поменять группы: этих — сюда, — указываю на строки, — а этих — сюда.

— Есть, майор!

Смотрю снова на документ, подтверждающий её отчисление, и без раздумий кладу его в ящик.

Его нельзя подделать или уничтожить — чернила и бумага подкреплены магической печатью.

Франческа

Дежурный сержант открывает передо мной металлическую дверь и даже не смотрит — просто кивает внутрь:

— Шевелись, комната тридцать четыре. Кровать занимай свободную. И не шуми.

Он уходит, как будто я лишний мешок, который нужно куда-то пристроить.

Я остаюсь в коридоре одна. Тишина падает на плечи тяжёлой плитой. Делаю шаг внутрь холодного полумрака. Воздух сухой, пахнет железом, деревом и чем-то канцелярским, строгим.

— Ну вот ты и среди бойцов Фрэнс, мечтала ты о таком?

Я даже не смела думать, что имею право попасть в красный блок, это было что-то за гранью моих мечтаний.

А теперь я здесь в качестве куска железа из которого будут ковать бойца. Официально так, но по факту кто-то решил сломать меня быстрее.

Я судорожно вдыхаю и двигаюсь вперёд, потому что выбор у меня забрали.

Казармы военной академии делились на четыре сектора.

Зелёный блок — там, где раньше жила я. Тыловики. Слабые, неприметные, с непостоянной магией и поддерживающими накопителями, которых держат как вспомогательную силу и без сожаления отсеивают.

Я была одной из таких. Одной из тех, кого не замечают, пока не приходит время вычёркивать.

В первый учебный год я показала худшие результаты. Меня должны были отсеять.

Но теперь я — в красном блоке, среди тяжёлой гвардии. Там, где выживают, где дисциплина главное оружее против врага.

Дальше — синий блок, крылатые боевые маги, элита, небо. Они умеют иммерсировать в драконов и падать с высоты так же легко, как дышат. Престиж, сила, недосягаемость.

И последний — чёрный блок, авангард. Стратеги. Командиры. Полноценные драконы, среди которых служит моя сестра.

Аурелия… и теперь нас разделял всего лишь один блок.

Прошла всего неделя, как мы виделись, но кажется целая вечность.

Мысль о том, что Аурелия наблюдает за мной со стороны не покидает. Я знаю, что она выжидает время и обязательно сделает свой ход. И так же я знаю, что мне нужно быть к этому готовой. Я хорошо её узнала за это время, она не простит мне моё своеволие.

Коридор кажется бесконечным. Серые стены давят, как своды пещер. На потолке — вереница ламп, отбрасывающих длинные тени, будто наблюдающих за мной. Вентиляционные проемы. На стенах — штандарты Академии, чёрные полотнища с золотыми кисточками.

Они внушают уважение… и холодный страх.

Красный блок — зона повышенной боевой готовности. Она не похожа на казармы. Она — как изолятор. Нет, хуже. Кажется, будто я спускаюсь в тюремный подвал, где за каждой наглухо закрытой дверью дежурит тишина, готовая прыгнуть на звук.

Никто не спросил, хочу ли я здесь быть.

Рэммел Морстейн просто решил. И вся моя жизнь изменилась без моего участия.

Он знает, что я и трёх дней здесь не продержусь. Подлец.

Но у меня нет сил даже злиться.

Я устала. Костюм мокрый, холод пробирает под кожу, мысли путаются.

Было бы счастьем просто встать под горячий душ и переодеться в сухое.

В руках — скромный обмундировочный набор и сложенный вдвое белый лист с регламентом красного сектора.

Бумага, на которой прописана моя новая, ограниченная правилами жизнь.

Я долго иду по коридору, пока не нахожу дверь с номером тридцать четыре.

Она почти сливается со стеной.

Ключей нет — сюда может войти любой… Если только не боится жесточайших правил и наказаний.

Я слышала о красных и синих блоках многое. Слишком многое, чтобы повторять даже в мыслях. Мурашки скользят по коже, какая суровая жизнь здесь протекает.

Встаю перед дверью, не зная — стучать или нет.

Делаю глубокий вдох. Облегчение не приходит — но я вхожу.

Внутри тишина и одной души.

Только огромная вытянутая по периметру комната.

По обе стороны тянутся ряды секций на шесть человек.

Каждая секция — всего лишь прямоугольник на полу, без стен и перегородок.

Вместо кроватей — одноярусные железные койки. Тонкие тёмные матрасы сплющены, как подстилки. Я представляю, как на них спят — и позвоночник сводит от одной мысли.

Никаких занавесок. Никакой приватности. Каждый вдох на виду.

Под кроватями оружейные ящики. Холодный металл, запах масла, железные замки.

Это не туалетный столик с помадами и пудрами у Ликии. Здесь нет даже намёка на мягкость, на обычную девичью жизнь. Только сталь, дисциплина и необходимость выжить.

Пустующая кровать находилась у самой двери. Лучшими местами никто бы меня и не наградил.

Я не рассчитывала ни на что другое.

Прохожу к секции, ставлю коробку на кровать. Мои пальцы дрожат я сжимаю их, чтобы успокоить.

Под каждым отсеком есть индивидуальный оружейный ящик. Рядом узкий металлический шкафчик, вмонтированный в стену. Два крюка для формы, верхняя полка для плаща, нижняя — для белья.

Отделение для личных вещей — крошечное. У многих оно пустое.

Здесь нет места для жалоб.

Я разворачиваю регламент. Он короткий, но каждый пункт как камень на грудь.

Горячая вода — один раз в день по расписанию. Свет выключают в десять. Подъём в четыре по сигналу.

Штрафы. Наряды. Наказания.

— Ладно, — сворачиваю его и откладываю.

У меня мало времени до возвращения курсантов.

Нужно хотя бы успеть в душ.

Вещи раскладывать некогда — я беру дневной комплект, полотенце и бегу в душевую.

Она общая. Туалет — тоже.

Перегородки тонкие.

Каждый звук слышен.

Чисто, холодно, строго.

Я раздеваюсь, включаю воду. И вздрагиваю. Едва тёплая струя обжигает кожу прохладой. Но этого достаточно, чтобы смыть грязь.

Через минуту вода становится холодной. Ещё через полминуты — ледяной.

Я выскакиваю, стуча зубами, натягиваю одежду на влажное тело. От этого холод только злее.

Курсантки уже возвращаются с занятий.

Идут мимо, бросая на меня взгляды, как на случайно залетевшего воробья.

Я быстро возвращаюсь в комнату, пытаясь высушить волосы полотенцем, когда дверь внезапно распахивается.

Одна за другой в казарму входят хозяйки секции.

Воздух сразу тяжелеет, будто температура падает на несколько градусов.

Они движутся уверенно, как те, кто знает своё место на вершине. Те, кто на плацу стоит впереди — плечом к плечу с авангардом и крылатыми, обступают мою кровать, создавая кольцо, из которого не уйти.

И смотрят на меня.

На ту, кто весь прошлый год стояла в самом хвосте построений. На слабое звено, неважный хвост колонны, которое по нелепой случайности занесло в их сектор.

И от их молчаливых взглядов становится ясно: здесь слабых не терпят, и неважно какое у тебя происхождение.

Их форма темно-вишнёвого цвета с золотыми нашивками, лица каменные, а взгляды не выражают ничего. Закалка отменная.

— А-ну встань, — выходит одна из них самая высокая и сухая как ветка.

Я делаю вдох и медленно поднимаюсь расправляя плечи. Волосы мокрыми спутанными хвостом перекинуты через плечо, в отличие от них я выгляжу несобранной.

Поэтому я промолчала.

Молчание — мой единственный щит.

— С какого курса? — разглядев меня полностью спрашивает.

— Из тыловиков.

Кто-то из девушек скептически фыркнул, остальные просто смотрели как на неведомого зверька не зная можно ли дергать его за усы. Чего-то они опасались. Хотя понятно, приютскую забросили в элитное подразделение неспроста.

— Почему тебя перевели в пехоту?

— Этот вопрос стоит задать главному командованию.

Я могла бы соврать, могла бы оправдаться… но поняла — любое слово даст им повод давить сильнее.

Она прищуривает взгляд, карих глаз. Смотрит на меня как на букашку, но сдаваться я больше не хочу.

Я устала быть той, кого списывают. Если судьба забросила меня в Красную зону — я буду стоять на ногах.

— Значит, по приказу начальства, — делает вывод и с циничной ухмылкой кивает. — Всё понятно.

— Это же сестра Аурелии Лебланд, похоже перетягивает сестренку к себе, — делает кто-то предположение.

— Смеёшься? Аурелия на дух не переносит свою младшенькую из приюта, — отвечает рослая.

И тут Аурелия постаралась испортит мне имя, и я только для этого давала повод раньше. Но не теперь. Теперь мне всё становится ясным. Здесь меня не ждут, и причины моего появления всем неприятны. Пусть так, но я больше не буду вести себя, как её служанка.

Рослая делает ещё один шаг и смотрит прямо в глаза, я выдерживаю её взгляд, ни на секунду не сдавая позиции. Нельзя показывать свою слабость я это знаю. Пусть придётся до крови натирать ноги от сапог.

— Ладно, живи пока, как там тебя, Дирсти.

Рослая отступает, остальные движутся за ней.

Я осторожно выпускаю воздух из лёгких — почти незаметный выдох облегчения.

Но едва я опускаюсь на кровать, слышу, как позади бросают вполголоса:

— Всё только начинается.

— Её проверят.

— Долго не протянет.

Их шаги расходятся по казарме, а у меня по спине пробегает холод.

И почему-то мне кажется: они не успокоились. И просто ждут, когда выключат свет.

Весь оставшийся вечер я не могла расслабиться, ожидая что меня вот-вот прижмут к стенке и начнут что-то делать, например отрезать волосы, или колоть под ногти иголки. Но всё было тихо, девушки вели себя спокойно и казалась забыли обо мне вовсе.

Свет выключили строго по расписанию, к этому времени они все были готовы ко сну. Спокойные, дисциплинированные, почти неразговорчивые, суровые курсанты КАВМ.

Ложась спать, я всё-таки прихватываю с собой канцелярские ножницы — на всякий случай. Глаз я так и не сомкнула, отвернувшись к стене прислушиваюсь к каждому шороху и дыханию, вздрагиваю когда кто-то переворачивается на своей койке скрипя пружинами.

Утро наступило резко и неожиданно, в четыре утра прозвучал громкий сигнал как при тревоге, от непривычки я подскакиваю, кажется, всё-таки провалившись в беспокойное полузабытье.

По расписанию — утреннее построение на плацу.

За окнами уже слышен низкие, вибрирующие басы офицеров — они перекатываются по каменному двору, как грохот в горах.

По этому голосу сразу понятно: здесь не терпят медлительных.

Я ещё не привыкла к новой обстановке, всё делаю вслепую — и потому быстрее, чем умею.

Умывание в ледяной воде, быстрая попытка привести волосы в порядок, найти нужные сапоги — всё это заняло у меня куда больше времени, чем у остальных.

Девушки уже покинули комнату, а я всё ещё копаюсь.

Желудок сжимает так, будто его тянут стальной проволокой.

Опоздать на первое построение в новом взводе хуже некуда…

Даже страшно представить, чем это обернётся мне в Красной зоне.

Каждую секунду слышу, как офицерские команды становятся резче — значит, строй уже выстраивается.

Я чувствую себя младенцем которого выкинули за борт и заставили плыть.

Мой новый мундир цвета спелой вишни сидит непривычно: рукава чуть уже, воротник жмёт, пояс грубо стягивает талию, ткань жёсткая, колючая, как новая кожа, которую нужно разносить. Пуговицы застёгиваются туго — пальцы дрожат от спешки и холода.

А ещё головной убор, который я надеваю и закрепляю невидимка на бегу.

Из казармы в плац ведёт длинный арочный выход.

Там уже слышны одновременные шаги десятков курсантов, и короткие команды старших.

Я почти бегу делаю вдох, будто ныряя в холодную воду. Выхожу на плац.

Строй выстроен идеальными линиями. Красная зона — впереди.

Синяя — дальше, крылатые держат спины будто из металла.

Чёрная зона — как тень, их почти не видно, только ощущается давление, где-то вначале.

Сотни глаз обращены вперёд — и я встаю в последний момент в шеренгу последней.

Тишина.

Туман после дождя окутывал башни академии, скрывая границы длинного по периметру плаца.

— Сегодня построение ведёт Морстейн, — шепнул кто-то в строю.

И у меня в животе что-то сжимается.

Поворачиваю голову и вижу тёмный силуэт на сером фоне главнокомандующего.

Туман сгустился в дальнем конце плаца, словно сам воздух отступает назад. Шеренги становятся ровнее, ровный шум дыханий замирает.

Его фигура проступает, как силуэт хищного зверя на фоне бледного рассвета.

На нём тёмная форма — глубокий цвет стали, с чёрными и серебряными акцентами.

На плечах — наплечники с шевронами авангарда, строгие линии мундира подчёркивают силу и власть.

Его пальцы в перчатках покоятся за спиной, движения — безукоризненно точные, а взгляд… даже издалека ощущается, как чей-то холодный прицел ложится на грудь.

Чувствую, как воздух вокруг уплотняется. Похоже, что теперь построения будут проходить только с ним, или сегодня какое-то исключение?

— Равняйся! — зычно командует он, и строй вздрагивает единым телом.

— Смирно! — рявкает он, и звук его голоса будто рассекает туман.

Пятки врезаются в камень.

Спины превращаются в прямые линии.

— Шагом… марш!

Команда раскалывает туман над плацем, как удар плетью.

Первая линия — Красная зона — срывается с места мгновенно.

Мне приходится вливаться в движение сразу, без промедления. И чувствую, что каждая его команда — проверка не целого подразделения, а меня.

Но я уже через пару минут растворилась в окружении: остался только голос, только команды — беспрерывные, не дающие ни на долю секунды расслабиться. Приходилось быть максимально собранной, полностью сконцентрироваться, чтобы, не дай бог, не сбиться. Моя спина вспотела уже через пятнадцать минут такого марширования: “Шагом марш!”, “Бегом марш!”, “Стой!”, “Взвод, направо!”, “Налево!”, “Кругом!”

И так по кругу несколько десятков раз.

Может, мне показалось, но не у одной меня голова пошла кругом.

— Стой! — слышится очередное.

— Вольно.

И все выдохнули. И я тоже.

— Франческа Лебланд, выйти из строя, — раздаётся неожиданное.

Я сглатываю, сердце колотится, как недавний строевой марш. Почему я? Что-то сделала не так? Отставала? Одно понимаю точно: ректор умеет виртуозно командовать не только взводом, но и моими эмоциями.

Стискиваю зубы и делаю шаг из строя.

Рэммел Морстейн идёт вдоль первой линии — тяжёлый, холодный, как надвигающаяся буря. Я задерживаю дыхание, чувствуя пристальное внимание взвода на себе. Нервно сжимаю пальцы, не зная, чего ожидать.

Он молчит, выжидает, проверяя мои нервы и выдержку.

Не поддавайся, Фрэнс, он всё делает специально. Будет мстить за то, что я отказала. Я всё-таки задела его мужское самолюбие.

— Объясни всем, почему вы в Красной зоне?

Взгляд непробиваемый, скулы совершенно каменные, как и челюсть.

Я моргаю. Странный вопрос. И явно с подвохом — вопрос, нацеленный выбить меня из колеи.

— Потому что вы так решили, майор.

Тишина. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но я замечаю, как его взгляд темнеет, и вновь закручивается что-то такое, отчего мне становится немного страшно. Но я не даю эмоциям взять верх. Я не лгу и не лукавлю. Это было не моё желание.

Он делает ещё один шаг в мою сторону — так близко, что я чувствую дорогой парфюм с его формы и волос.

— Почему я так решил, курсант? — скользит взглядом на мою шею.

Моё дыхание дрожит, кожу покалывает от прильнувшего к щекам жара.

— Не могу ответить, майор, не знаю.

Снова давящая тишина, да что он чёрт возьми хочет?!

— Курсант Лебланд, — произносит наконец он, не выпуская из-под своего взгляда, — пехота держится на дисциплине. Покажите мне, что вы хотя бы знаете разницу между шагом и хаотичным брожением тыловика.

Несколько девушек в строю прячут ухмылки.

Он даёт команду:

— Шаг вперёд. Маршировка. Темп — стандартный. Ориентация — по мне.

Я делаю глубокий вдох.

— Есть! — отвечаю и, развернувшись, шагаю вдоль шеренги.

Новые сапоги натирают уже через десять минут маршировки, но я не замечаю боли. Сама виновата — нужно было подумать и надеть защиту от трения. Но кто же знал, что проклятый Морстейн возьмёт меня в оборот на первом же построении. Хотя… о чём это я? Пора бы привыкнуть, что я — главное его зло в академии.

Маршировка — моя сильная сторона, тут ректор сильно просчитался! Мой шаг идеальный — и был таким всегда.

Шаг — в шаг.

Пятка, носок.

Корпус ровный.

Плечи — чуть назад.

Локти — движение минимальное, чёткое.

Рэммел следит за мной пристально и даже опасно — как хищник за добычей, и это видят все.

Не сбивайся, Фрэнс. Идём ровно!

Короткие команды, шаги — ни секунды передышки. Но у вас ничего не получится. Я чувствую влагу в сапоге и острую боль, которую игнорирую. Снова повороты, марш, пятка-носок.

— Смирно, — следует через полчаса.

Замираю, выровняв носки по строгой линии.

Сердце бьётся где-то в горле, по влажным вискам растекается холодный туман — неприятное ощущение. И от взгляда проклятого дракона.

— Почти убедили меня, Франческа Лебланд, — делает он вывод.

А меня трясёт от накатывающего гнева. Убила бы его!

— Рианна Дженельстон, выйти из строя! — вдруг командует он.

Я оборачиваюсь.

Из шеренги выступает та рослая, что устроила мне допрос вчера.

Рианна Дженельстон, значит, так её имя.

Она встаёт рядом со мной, на полшага впереди, как и положено старшей по рангу.

Рэммел Морстейн медленно переводит взгляд с неё на меня.

Между нами — два разных уровня. И он это подчёркивает молчанием. Ощущение — как от охлаждения сырой влагой испарины на шее. Неприятно.

— Дженельстон, — говорит он наконец. — Темп тот же. Маршируете вдвоём.

— Есть, майор, — в один голос, как и требует устав, отвечаем.

Мне некуда деваться, я в плену, под его властью, с его правилами и решениями. Теперь мне не вырваться — как глупо я попала в эту железную ловушку этого жестокого дракона.

Но выбора у меня нет.

Там, за стенами академии, — отец. Его имя. Его ожидания: что я должна доказать, что достойна его носить. Здесь — Рэммел Морстейн. И его извращённые методы воспитания.

Рядом с ним появляется странное, пугающее ощущение: будто моя судьба больше не принадлежит мне целиком.

Будто каждый шаг, который я делаю, он уже просчитал. Будто я иду не по плацу — а по краю пропасти.

И я задыхаюсь от этой безысходности.

— Шагом… марш, — командует он в строгой, официальной своей манере, будто не вынуждал меня выбирать между подчинением — и исчезновением. И самое ужасное — я не знаю, что хуже.

Вместе с Рианной мы сходим шаг в шаг.

Сначала я чувствую её присутствие кожей — как жар сбоку, как давление. Она держит шаг жёстко, неуклонно: она тренировалась куда больше, чем нас тренировали в зелёной зоне. Наш шаг сливается в один ритм и шум — влажный стук каблуков об камень, брызги от луж летят на носки.

Конечно, рядом с ней я выгляжу нелепо. Она — плоть от плоти этой зоны. А я — ошибка, заброшенная сюда приказом.

Они ждут, что я собьюсь.

Что уступлю шаг. Что дрогну.

Но я не буду бороться с ними.

Я просто не уступлю. Ни шаг. Ни вдох.

Если меня здесь хотят сломать — придётся делать это долго.

Он наблюдает будто свысока. Ощущение такое, что он ведёт со мной какую-то жестокую битву.

Сломаюсь я или нет? Прогнусь или выстою?

— Ещё раз. Быстрее, — командует.

Он хочет сломать ритм, сбить, поймать ошибку. В этот момент мне кажется, что он делает слишком много для того, кому я безразлична. Приютская, жалкая, слабая. Я помню его презрение в глазах. И он может меня сломать в любой момент — ему этого ничего не стоит, — но не делает этого. И я не могу предугадать его дальнейшего шага. Он опасен, вот что я понимаю, и все эти проверки моей реакцией — это поиск наиболее уязвимого места, куда он собирается давить, чтобы что…

А что, если он чувствует во мне свою истинную пару?

Абсурдная мысль — я отбрасываю её тут же.

Даже если он поверит мне, я не хочу быть с ним, с этим холодным, безжалостным монстром.

В строю поднимается лёгкая, почти невидимая волна чего-то, что будоражит душу. Уважение? Да нет, не может такого быть. И всё-таки я невольно отмечаю выражения лиц — и внутри всё переворачивается. Я никогда-никогда не испытывала такого чувства.

Сжимаю пальцы в кулаки и продолжаю маршировать.

И только Морстейн смотрит иначе — с налётом маньячной внимательности.

Нет, показалось. Он просто мстит мне, насмехается и ломает все мои рамки, в которые я так наивно вставляла его фотографию. Он совсем не такой, как я думала, и эта правда бьёт наотмашь.

— Стой, — чёткое командование.

От перенапряжения меня потряхивает, и озноб пробегает по взмокшей спине.

— Курсант Дженельстон, в строй.

— Есть, — Рианна чуть скашивает на меня взгляд. Уж не знаю, что было в нём — признание или ненависть, что я стала причиной её беспокойства.

Выяснится потом. А сейчас…

— Продолжай, курсант Лебланд, шагом марш, — Рэммел Морстейн продолжает команды. И кажется, им не будет конца.

— Есть!

И снова шаги, развороты, чёткая линия направления, безумное напряжение в теле, от которого уже ноют все мышцы.

Стук шага, стук сердца, пульсирующая боль в ногах — сливаются в одно.

Это неправильно, что он выделил сейчас меня, неправильно такое внимание ко мне — недостойной, оказавшейся среди элиты. Всё это похоже на то, что он выбрал игрушку для своих изощрённых манипуляций. Монстр, скрывающийся под видом строгих порядков.

Злость от усталости плещется в груди, готовая взорваться вулканом.

Я выдержу. У вас ничего не получится, майор. Не я одна в ловушке ваших правил — вы тоже не можете выбраться, ведь так?

Когда я прохожу мимо, я чувствую тяжесть его ауры, его тёмный взгляд.

Я разгадала ваш секрет, вашу слабость — вы не имеете права, поэтому так себя ведёте. Поэтому... не можете остановиться.

— Стоп.

Последний чёткий шаг — и я останавливаюсь. Стараюсь дышать ровно, разворот — и равняюсь по стойке “смирно”.

И впервые не отвожу глаза.

Он переводит взгляд на остальных, и я замираю — что он собирается сказать?

Он не смотрит на меня и говорит в пространство, ровно, для всех:

— Эта дисциплина КАВМ.

Пауза.

— Запомните её.

— Вольно.

Строй приходит в движение, а я всё ещё стою, будто его голос остался внутри холодным следом.

И почему-то я точно знаю: это демонстрация была не для всех, а личное послание для такой, как я.