15

Иду с плаца немного прихрамывая. Всё тело трясёт от напряжения, и холодный воздух остужает жар тела.

Пока иду, слышу восхищённые слова от курсантов, в духе:

«Ты видел?..»

«Она выстояла».

«После подобных марафонов обычно выносят».

«А эта ушла сама…»

«Из зелёной зоны… на счету».

«Эффектный вышел дуэт, зелёной и стальной, думала — упадёт».

Я слушаю вполуха, мне далеко не до чужих оценок, пусть даже и таких, которых я не ожидала.

Единственное, чего хочу, — это упасть куда-нибудь на поверхность.

Не знаю, чему они восхищались: моей выдержке или зверству ректора. Но их можно понять — они не знают всех подробностей наших с майором «отношений».

Я и сама не знаю. Не понимаю, чего он добивается, почему просто не оставит меня в покое.

Сейчас во мне говорили убийственная усталость и злость. И это только начало дня, впереди занятия.

Падаю на скамью в секторе казарменной гардеробной, в самом дальнем углу за металлическими шкафами, и прислоняюсь спиной к холодной стене. Не шевелюсь несколько минут, кажется, что больше не пошевелюсь и вообще не встану.

Но пошевелиться пришлось, когда в помещении послышались шум и шаги.

Наклоняюсь и стягиваю сапоги.

Зрелище не для слабонервных: на серых носках тёмные пятна крови. Стаскиваю их — и едва не стискиваю зубы, продувая воздухом обжигающие, сорванные до мяса пятки.

За защитными лентами нужно идти на вещевой склад.

Но ковылять туда я не в состоянии.

— Возьми.

Я поднимаю взгляд. Пока рассматривала свои увечья, не заметила, как ко мне подошли.

Рианна Дженельстон подступает и протягивает мне то, что держала в ладони: небольшой рулон защитной ленты и плоский пузырёк антисептика.

— Держи, — повторяет коротко. — Заклей сейчас. Потом не дойдёшь.

Пузырёк холодный, прозрачная жидкость пахнет спиртом. Я беру его, выливаю прямо на раны — и резко втягиваю воздух. Жжёт так, что на секунду темнеет в глазах.

Рианна молча разворачивает ленту, отрывает нужную длину, кладёт рядом. Без слов. Без жалости. Как положено.

— Плотно, — бросает она. — И сверху портянки. Иначе снова сотрёшь, завтра уже не влезешь в сапоги.

— Спасибо, — выдавливаю я. — За ленту и за совет.

Рианна смотрит, ничего не отвечает, и я не могу понять, что она теперь обо мне думает. Эта разовая акция благотворительности, и мне не стоит ожидать того, что меня примут в строй, или всё-таки… есть подвох?

Я уже не могу просто доверять никому: все, с кем находилась рядом, служили Аурелии и были ей во всём преданны. Я — враг, эту установку моя сестра загнала всем под кожу. И по-другому уже не будет.

Но что, если не все подчиняются ей? О, это было бы здорово, но я даже не могу об этом мечтать, чтобы не расслабляться.

— После майора Морстейна по-другому не бывает.

— Буду знать, — усмехаюсь я.

Значит, я всё-таки не одна, кого он решил прессовать, ладно — прогонять по нормативам. Хотя мог бы и помягче, тот факт, что делал он это специально, я не могу отмести.

— Ты не лезла вперёд. Я думала, ты наглая выскочка, которая получила привилегию быть в нашем строю. Оказалось не так… Но не рассчитывай на мою поддержку и дружбу. Мы не равны, и тебе нужно это хорошо запомнить. Ты показала себя и выдержала проверку на прочность, не сделав ошибки, но это не значит, что мы тебя приняли. Просто сиди тихо и продолжай вести себя в том же духе. Я старшая, и все слушают меня. Будешь делать так же — и тогда тебя никто не тронет. Здесь не воюют за статусность, как в зелёной зоне, а добиваются кровью звания лучшего — за счёт выносливости и силы. Так что, одна ошибка, одна истерика, одно неповиновение и тебя здесь не будет.

Я не услышала ничего утешительного для себя, но впервые ощущаю, что здесь власть Аурелии гораздо меньше. Впервые в меня вошла мысль о том, что я не одна.

Я остаюсь сидеть, с лентой на пятках и жгучей болью, которая пульсирует в такт сердцу.

Рианна уходит, и вместе с её шагами будто исчезает последнее ощущение тепла в этом каменном нутре Военной академии, не терпящей слабаков.

Я остаюсь сидеть ещё несколько минут, потому что если встану сейчас — ноги просто подкосятся.

Мышцы гудят тупо и равномерно, как после слишком долгого бега, но это не обычная усталость. Это откат. Глубокий, вязкий, неприятный.

Магия внутри будто осела тяжёлым илом.

Она больше не рвётся наружу, не искрит — наоборот, лежит плотным грузом, давит изнутри. От этого становится не легче, а тревожнее. Так бывает перед штормом, когда море вдруг замирает.

Я закрываю глаза.

Перед внутренним взором снова вспыхивает полигон: разметка под ногами, рваный туман, воздух, режущий лёгкие, и он — неподвижный, чёрный, как обсидиановый столп.

Его голос. Его взгляд. Команды, от которых тело подчинялось быстрее, чем разум успевал возмутиться.

Я резко открываю глаза.

— Прекрати, — шепчу сама себе.

Но воспоминание не уходит. Оно цепляется за меня, как заноза.

Я не должна так реагировать. Ни на него. Ни на происходящее.

Это опасно. Это слабость. И именно за такие вещи в Красной зоне ломают.

В гардеробной становится шумнее.

Курсанты возвращаются группами — смеются, переговариваются, кто-то громко обсуждает нормативы, кто-то спорит о манёврах дракона.

И в каждом втором взгляде, брошенном в мою сторону — интерес.

Меня разглядывают украдкой, будто проверяют, реальна ли я вообще.

Та самая. Из зелёной зоны. Та, что выдержала и не сломалась.

Мне хочется исчезнуть.

Не быть ни примером, ни исключением, ни поводом для разговоров.

Я тяну ленту на пятках ещё сильнее — до пульсации боли.

Боль возвращает в тело лучше любых мыслей.

“Запомни это”, — приказываю себе.

Я медленно выдыхаю.

Поднимаюсь.

И только тогда замечаю, что руки всё ещё слегка дрожат.

Дженельстон не была доброй, и это не поддержка, а вежливое предупреждение.

Опускаю взгляд на заклеенные раны и вдруг понимаю, что больше всего меня ранит не боль. И даже не то, что меня здесь могут сломать в любой момент.

Ранит мысль, что я почти поверила, что кто-то может быть не против меня, а “за”.

И самое скверное — я чертовски в этом нуждаюсь. Хотя… не должна.

Морщусь, кусая губы.

Лучше бы Рианна сказала, что я не протяну и вылечу из Красной зоны. Так было бы гораздо легче, чем знать правду о себе.

Я медленно затягиваю повязку туже, чем нужно. Боль отрезвляет.

Если я хочу выжить здесь — мне придётся быть сильной без надежды на чью-то защиту.

Жёстко. И почему-то… легче.

Меня охватывает каким-то странным ознобом, как в прошлый раз, когда я стояла у Морстейна в кабинете впервые. Сколько прошло времени? Тогда мне казалось что я простыла. И сейчас опять…

Наверное. Это просто нервы.

Я поднимаюсь со скамьи и иду к выходу. Нужно ещё взять новые учебники, расписание и многое другое, чтобы войти в учебный день по новому распорядку и по правилам Красной зоны.

Я выхожу в коридор, думая о том, что сказала мне Рианна, и вспоминая каменное лицо Морстейна. И совсем не замечаю шагнувшую со спины откуда-то из угла тёмную фигуру. Не успеваю обернуться, и в этот самый момент кто-то хватает меня за плечи и толкает в тёмный проход другого коридора.

Больно ударившись спиной о стену, так что сыплются искры, я хочу возмутиться, дёрнувшись, но мускулистая тяжёлая рука придавливает мою грудь, вдавливая в стену ещё сильнее. Мужское тело нависает надо мной, в меня упирается злой взгляд Дориана.

— Ты? Ты идиот, какого дьявола ты меня так хватаешь?! — взрываюсь я. В моём крике, наверное, было всё: вся накопленная усталость, бессилие и гнев. Я бы такого точно себе не позволила, но не сейчас, когда мир повернулся ко мне всеми своими гранями, игнорируя меня. — Пусти придурок, — толкаю его.

Но он, даже не сдвинулся с места, жёстко хватает меня за горло пятернёй, другой держит плечи надавливая локтём, перекрывая мне достаточно воздуха, чтобы я не дёрнулась.

— Ты совсем забылась, ректорская подстилка, слова выбирай, — рычит он мне в лицо.

Адреналин схлынул, и меня окатывает холодом страха, заставляя проглотить язык.

— Что тебе нужно от меня? — цежу сквозь зубы, давая понять, что я его не боюсь.

Но на самом деле мне становится дико страшно: в коридорах никого, все ушли завтракать и собираться на занятия. Дориан не даст мне закричать, вполне может затащить меня за тёмный угол и сделать всё что угодно.

— Хороший вопрос. Что же мне от тебя нужно? А ты не догадываешься?

— У меня полно дел, не собираюсь тратить время, — пытаюсь смягчить ситуацию и сбросить обороты.

Хотя его руки всё ещё крепко держат и отпускать меня не собираются. И взгляд Дориана такой странный — он явно не в себе.

Дориан усмехается.

— Делаешь из меня дурака, ты, дрянь, нищебродская, второсортная потаскуха. Думаешь, я не узнаю, что это ты? Ты — из-за этого щита! Из-за тебя я провалил испытание! Мне всё передали, что ты заявила всем, что отомстишь мне. Ты слабая, ничтожная шлюха.

— Ты в своём уме? Что ты несёшь, кому я передала?

— Я знаю, чего ты добиваешься, — чтобы я вылетел из Академии, мстительная тварь. Теперь из-за тебя у меня проблемы! — орёт мне в лицо, брызгая слюной.

Я судорожно тяну воздух и срываюсь на крик:.

— Ты псих, отпусти меня, мне больно! Я ничего про тебя не говорила, не понимаю, о чём ты.

Хотя понимаю, что все мои попытки разобраться только злят его ещё больше.

— Не понимаешь, значит? Ну хорошо, сейчас поймёшь.

Он выпускает мою шею, давая мне воздуха, и лезет во внутренний карман, продолжая удерживать меня рукой, вдавливая к стене. Вытаскивает свёрток помятой бумаги, разворачивает, тычет мне в лицо.

— Это что? Видишь? Это ты подала рапорт: подозрение на нестабильность и агрессию. Твоих рук дело.

Я немею от шока, видя строки, которые расплываются.

— Твой почерк, дрянь. Думаю я не вычислю?

— Я ничего не подавала! — выкрикиваю.

— Да неужели? Меня сняли с практики, вызвали менталистов, поставили испытательный срок; предупредили: ещё один инцидент — отчисление без права восстановления. С твоей подачи! Честность — это не про тебя, Дирсти-отребье! Все знают твоё гнилое нутро.

— Хватит! — рявкаю я, меня бросает в дикую дрожь, в солнечном сплетении сжимается тошнотворный спазм. — Ты перегибаешь! Это не я.

— Вот что, ты сейчас же пойдёшь и заявишь, что специально меня оболгала.

— Никуда я не пойду. Я ничего не делала.

Дориана трясло, лицо покрылось нездоровыми красными пятнами — он на грани, это очевидно, и что бы я ни говорила, он не верит. Я хватаю его за руку, чтобы отодрать локоть от себя. Но он вдавливает его сильнее, выдавливая воздух из лёгких и желая сломать мне рёбра; я морщусь от боли, стукнувшись лопатками о стену.

А пальцы снова впиваются мне в горло, он приближает ко мне лицо, и я вижу, как зрачки сужаются. Да он просто теряет контроль! Он не в себе!

Жёсткие пальцы перекрывают воздух, давят на гортань железной хваткой.

— Ты такая же, как все отбросы общества. Вас можно только ломать, — шипит мне в лицо.

Псих. Он просто псих.

— Отпусти, — хриплю.

— Нет.

На краю панического страха понимаю, что если что-то не помешает, он меня просто задушит.

Зрачки то сужаются, то расширяются, ясно говоря, что он не контролирует себя.

В глазах темнеет, по телу проходят судороги, кровь шумит в ушах, в пальцах дрожь, вены вздулись от натуги. Дыхание рвётся — ещё несколько секунд, и всё.

…Напряжённое погребальное молчание. Жёсткие черты лица Дориана расплываются, будто сознание уходит под воду.

Судороги становятся сильнее. Это был конец, он убъёт меня, совершит преступление.

Секунда, удар сердца.

И…

И в этот момент что-то вырывается изнутри.

То, что достигло предела.

Глубоко внутри, там, где должен быть магический резерв, где чувствовала только пустоту, вспыхивает ослепительное золото. Оно обжигает густым теплом, разливаясь изнутри прорванной плотиной.

Мир сужается до одной точки.

Моя рука, вцепившаяся в его локоть парня, перестаёт быть человеческой.

Пальцы, будто расплавленный металл, меняют форму. Кожу обволакивает золотое мерцание, и из кончиков пальцев вырываются когти — острые, нечеловеческие. Когти хищника.

Сила накрывает волной, отключая сознание и включая инстинкты.

Сжав челюсти, я рывком отталкиваюсь от стены и срываю с себя его хватку.

И с небывалой силой бью дракона подкрепленным снарядом в грудину.

Удар, треск, от силовой волны вздрагивают стены.

Дориана срывает с места, словно он ничего не весит.

Его тяжелое тело пролетает несколько метров и врезается в противоположную стену. Грохот и трескающий звук бетонной стены. Стайлор распластывается, ударяясь затылком, и оседает на пол — неловко, будто сломанная кукла.

Тишина.

Только гулкий стук сердца.

Мундир на его груди разорван в клочья, и на белых лохмотьях рубашки тут же проступает тёмные пятна крови сочащихся из рваных ран.

Я прижимаюсь спиной к стене, судорожно втягивая воздух. Всё, что я вижу, будто погружено в сияющее золото — чётко, ясно. Горло жжёт, лёгкие горят, тело дрожит так, что я не сразу понимаю, что произошло.

Опускаю взгляд на свою руку.

Она всё ещё не моя.

Золотое свечение медленно пульсирует, перетекает по коже; острые когти дрожат, будто не желая исчезать. Магия — густая, тяжёлая — оседает вокруг плотным воздухом.

Я только что…

Сделала это. Без накопителя. Сама. Мощнейшим ударом.

Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад, почти срываясь в бег — и вовремя останавливаюсь.

Нет.

Бежать — значит признать слабость. А слабость сейчас — смертельна.

Страх клокочет под кожей, как кипящая смола, но я вдавливаю его глубже.

Сжимаю пальцы до боли. И делаю шаг к нему.

Дориан дёргается — резко, инстинктивно, будто зверь, почуявший угрозу.

Это движение заставляет меня остановиться, и в тот же миг до меня доходит простая, пугающая мысль: он боится.

А он ведь крепкий. Сильный. Опасный. И я до сих пор не могу поверить, что это сделала я.

Не просто отбилась. Не просто вырвалась. Я свалила его с ног.

Дориан морщится, тряхнув головой, словно пытаясь вытряхнуть звон из черепа. Медленно, с рычанием, поднимается.

На его груди — уродливые разрывы: ткань дорогой амуниции разорвана и будто оплавлена. Камень стены за его спиной треснул, будто по нему прошёлся удар тарана.

И как ещё ничего себе не сломал?!

Он дышит тяжело. Рвано. Воздух свистит сквозь стиснутые зубы. Но всё-таки встаёт.

Приваливается к разрушенной кладке, упираясь ладонью в стену, и крошка бетона сыплется из-под его пальцев.

Поднимает на меня взгляд.

Злой. Ненавидящий. Такой, которым действительно можно убивать.

Челюсти сжаты до скрипа, желваки ходят по лицу. Он запоминает. Фиксирует.

Он не простит — нет, не мне, а себе. И это страшнее.

Дориан Стайлер не из тех, кто забывает унижение.

Эта мысль холодной иглой вонзается в позвоночник.

По-хорошему, мне нужно исчезнуть. Немедленно. Пока могу.

Я разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя, как под кожей всё ещё гуляют остатки магии — дикие, неуправляемые, чужие, словно ртуть, перетекающая по венам.

— Я это просто так не оставлю, — рычит он мне в спину. — Ты пожалеешь.

Его голос бьёт по нервам, как удар хлыста.

Я замираю.

А потом резко разворачиваюсь.

— Это не я! — голос срывается, но я удерживаю себя, сжимая кулаки до боли. — Меня подставили!

Делаю шаг вперёд.

— Ты веришь всем подряд? Но задумайся — зачем мне это?! Для чего?! Я не собиралась тебе мстить, это — абсурдно!

Меня трясёт. Не от страха — от отката. От магии, которая всё ещё не улеглась, которая бурлит под кожей, словно живая магма, требуя выхода, нового всплеска.

Дориан сжимает кулаки. Медленно. До хруста суставов. Буравит меня горящим взглядом, будто пытаясь прожечь насквозь.

Он больше не нападает. Не потому, что не хочет — потому что теперь видит во мне угрозу.

И это — самое страшное.

Я больше не жду.

Не верит — и чёрт с ним.

Срываюсь на бег.

Хочется только одного — оказаться подальше. От взглядов. От голосов. От всего.

Мир плывёт. Коридор вытягивается, как туннель. Голова становится ватной, мысли — тягучими, липкими, будто кто-то залил их горячей смолой.

В теле — жар.

Внутреннее пламя, которое разгорается где-то в районе солнечного сплетения.

Кажется, я сейчас загорюсь изнутри. Кожа лица горит нещадно, горло будто обжигает расплавленным металлом, и этот же огонь разливается в лёгкие. Каждый вдох тяжелеет изнутри.

Мне нужен лёд.

Срочно.

Если я сейчас не окажусь под холодной водой — я расплавлюсь. Вся.

Со мной такого никогда не было. Разум понимает: нужно в медпункт. Но страх сильнее.

Страх тянет в тень.

Хочется забиться в угол, исчезнуть, чтобы никто не видел, какая я сейчас.

Я не знаю, что со мной происходит.

Но это ненормально.

Стены казарм расплываются, коридор превращается в русло реки, и я будто плыву против течения. Я бегу — или мне только кажется? Ноги тяжёлые, шаги запаздывают. Жар давит на глаза, как при сильной лихорадке, окрашивая мир в красноватые тона.

Где-то вдали, слышен сигнал, топот сапог, но всё сливается в один гул.

Уже на ходу, в коридоре, я дёргаю застёжки. Пальцы скользят, не слушаются.

Мундир слетает с плеч. Тяжёлая ткань шлёпается на пол.

Рубашка. Пуговицы отлетают, звякая по бетону.

Брюки.

Слишком жарко. Слишком тесно. Всё мешает дышать. Одежда кажется грубой тёркой по обожжённой коже.

Я почти вваливаюсь в душевую. Плечом ударяюсь о косяк.

Холодный кафель под босыми ногами охлаждает стопы, но этого мало. Мне нужен ледяной водопад.

Я хватаюсь за вентиль и поворачиваю его до упора. Металл холодный и шершавый под пальцами.

Не открывается. Только сухой, зловещий скрежет внутри трубы.

— Нет… — голос срывается в хриплый шёпот.

Я кручу снова. Сильнее. Издавая стонущие звуки отчаяния.

Воды нет.

Её отключили.

Паника накрывает мгновенно, сжимая горло ледяным обручем.

Воздуха не хватает. Лёгкие будто сжимают тисками. Голова пульсирует, как перегретый котёл, готовый взорваться. Я уже дышу хрипло, судорожно, вслепую. Слюна во рту стала густой и горькой.

Перед глазами вспыхивают огненные сполохи.

Я упираюсь ладонями в плитку — и мне кажется, что раскалённая масса давит сверху: на голову, на грудь, прижимая к полу. Кафель под ладонями кажется тёплым, почти горячим.

И тогда — сквозь этот жар, сквозь туман — я вижу силуэт.

Тёмный.

Высокий.

Он будто вырастает из воздуха, из самой тени дверного проёма.

Мне должно быть страшно.

Но я не боюсь. Страх растворился в всепоглощающем жаре.

Контуры смазаны, черты неразличимы. Только ощущение — присутствие. Чужое. Сильное. Давящее. От него веет холодом, как от открытой морозильной камеры.

Рука. Мужская. Крепкая.

Она сжимает ткань моего мундира, поднимая его с пола, и по коже проходит холодная дрожь — резкий контраст с огнём внутри. Мурашки бегут по спине.

Это мужчина.

Но… это же казарма. Жёсткая. Закрытая.

Какого чёрта…

Я инстинктивно обхватываю себя руками, закрываясь, сжимаясь, пытаясь стать меньше. Поза унизительная, жалкая, но выбора нет. Я беззащитна как никогда.

Силуэт приближается — и вместе с ним приходит прохлада, почти ощутимая, словно он нёс с собой стужу зимы.

Сильные пальцы ложатся на вентиль.

Уверенно поворачивают.

И в следующую секунду по лейке срывается поток воды.

Холодный.

Ледяной. Настоящий, неумолимый лёд.

Он обрушивается на меня резко, без пощады — и я всхлипываю, не удержавшись, когда тело, ещё секунду назад пылающее, сталкивается с этим ударом. Кожа горит, потом немеет, дыхание сбивается. Волосы мгновенно прилипли к лицу и шее.

Я хватаюсь за воздух, задыхаясь от шока и облегчения.

И только тогда осознаю.

Рука.

Мужская рука на вентиле с чёрным рукавом мундира и белым манжетом рубашки — идеально отутюженным, с тонкой, едва заметной золотой нитью по краю.

Я медленно поднимаю голову. Вода заливает глаза, и я моргаю, пытаясь очистить взгляд.

Он стоит так близко, что я вижу капли воды, стекающие по его запястью. Форма тёмная, на контрасте со светлой душевой. Чёрные волосы, коротко остриженные, влажные от тумана; лицо — жёсткое, собранное, будто высеченное из камня, с резкой линией скул и твёрдым подбородком.

Осознание накрывает не сразу — как запоздалый удар. Сердце делает тяжёлую, болезненную перекатку в груди.

— Вы… — голос срывается хрипом.

Я резко отворачиваюсь и инстинктивно прикрываю грудь руками, прижимаясь спиной к ледяной стене, пытаясь слиться с ней.

Рэммел Морстэйн молчит.

— Ч-что в-вы здесь делаете?..

Осознание того, что я совершенно голая перед ним, обрушивается новым приступом стыда — тяжёлой волной, от которой хочется исчезнуть, провалиться сквозь каменный пол.

Я обхватываю себя руками, сжимаюсь, как будто могу стать меньше, слиться с водой. Но от его присутствия не скрыться — оно давит, заполняя всё пространство, вытесняя воздух.

Вода продолжает литься. Холодная, но уже не обжигающая. Лихорадочный жар внутри медленно спадает, оставляя после себя слабость и дрожь. Меня трясёт — не от холода. От осознания того, кто сейчас стоит передо мной.

Я глотаю воздух, и он застревает в горле. Не могу пошевелиться. Будто моё тело зажато между двумя командами, одинаково жёсткими: “беги” и “стой”.

Он делает шаг ближе — и тут же останавливается. Резко. Так, словно переступил невидимую черту и в последний миг сам себя одёрнул.

Я вижу это отчётливо: напряжённую линию его шеи, каменную челюсть, желваки, ходящие под кожей. В этом напряжении больше, чем просто сдержанность. Там — решение.

Он упёрся в границу, которую нельзя нарушить.

В табу.

В запрет, который сильнее желания, сильнее власти, сильнее инстинкта.

Это не правило, записанное на бумаге. Это то, за что расплачиваются слишком дорого.

Он здесь — и не имеет на это права. Не имеет права смотреть. Не имеет права подходить. Не имеет права касаться.

И я боюсь поднять глаза, потому что знаю: если встречусь с ним взглядом — будет сделан выбор. И этот выбор уже нельзя будет отменить.

Мне нельзя. Нельзя, чтобы истинность пробудилась. Нельзя, чтобы тело опередило разум. Нельзя, потому что потом не будет оправданий.

Я ненавижу его. Это правильно. Так и должно быть.

Ненавижу за жестокость. За холод. За обвинения, которые он навесил на меня, как клеймо, от которого невозможно отмыться.

И именно поэтому так страшно осознавать другое.

Потому что под этой ненавистью есть что-то ещё. Тихое. Опасное. То, что не должно существовать.

Мне нравится, как он смотрит. Как держится. Не потому, что не может — потому что запрещает себе. Как будто его воля — это цепь, и он сжимает её собственными руками.

Мне нравится — и от этого становится по-настоящему страшно.

Я не должна этого чувствовать. Нельзя.

Поджав дрожащие губы, я всё-таки поднимаю взгляд.

Рэммел Морстэйн смотрит на меня.

Его серые глаза холодные, тяжёлые. В них буря, удержанная усилием воли. Взгляд человека, который слишком хорошо понимает цену ошибки.

Лицо майора каменное. Напряжённая челюсть и резко очерченные скулы выдают чудовищную силу самоконтроля — ту, что удерживает его на месте, несмотря ни на что.

Шум воды и гул сердца сливаются в один давящий фон, от которого начинает кружиться голова.

Он склоняется чуть ближе — ровно настолько, чтобы я почувствовала его физически.

Струи воды стекают по его волосам, затемняя их ещё больше, но он будто не замечает холода.

Его дыхание касается моей щеки — тёплое, ровное, пугающе сдержанное. От этого прикосновения по коже проходит дрожь.

Его губы оказываются так близко, что я на мгновение теряю контроль над собой и облизываю пересохшие губы. В памяти вспыхивает то, как они уже касались меня когда-то — и от этого становится только хуже.

Вздрагиваю, когда чувствую его ладонь на своей спине. Пальцы жестко вдавливаются в кожу. Я вздрагиваю и срываюсь на короткий, прерывистый вдох, больше похожий на всхлип, от контрастной боли.

— Вы делаете мне больно, майор, — срывается с моих губ судорожное и злое шипение.

Он останавливается.

Его взгляд на мгновение задерживается на мне — и тут же уходит в сторону. Резко. Почти грубо. Будто он вырывает себя из опасной близости.

Офицер отступает.

Между нами снова законное и спасительное расстояние.

Я слышу его тяжёлый вдох.

Пальцы сжимаются в кулак.

Морстэйн разворачивается и уходит, оставляя меня по эту сторону запрета.

Я стою под струями воды, дрожа, с горящими щеками и лихорадочным звоном внутри — как напоминанием о том, насколько тонкой только что была эта грань.