Глава 11

Руки горячие на голой спине. Сердце под щекой —  бум-бум-бум. Травы горькие и ветер теплый и свежий, будто только дождь летний прошел. Дышала бы ими и дышала. Томно от него на сердце. Родной он какой-то, мой.

—  Ирина Дмитриевна! —  невесть откуда взялась и тут же заголосила Маришка. — Сергей Владимирович!

Я тут же из забытья словно вынырнула, как из омута. И о чем только думала?

Маришка помогла мне подняться. Зябко как-то стало, после того, как она руки Сергея с меня убрала. А он хоть и лежал в беспамятстве, все равно крепко меня обнимал. Вот ведь…

Прилетела я в объятия его знатно, ничего не скажешь. Он аж опрокинулся, да похоже затылком об пол так приложился, что дух из него и вышибло.

—  Не вой, —  цыкнула я на Маришку.

Она на господина глядела и носом уже хлюпала во всю. А потом рот раскрыла, глазьями мокрыми на меня хлопает.

—  Чего еще?

—  А чего это вы полуголая тут? —  а потом с подозрением на супружника моего поглядела. Но он-то одетый, не как я!

—  Тебя не дозвалась, вот и хожу растрепой. Живо застегивай меня и потащили.

Получив нагоняй, она тут же сопли подобрала, скоренько меня застегнула и мы вместе поволокли Сергея к ближайшей диване.

—  Воды, да тряпок чистых неси.

Пока Маришка убежала, я успела осмотреть болезного.

Шишка на затылке у него знатная. Зашептать ее недолго, главное понять, не отбил ли он чего важного, не проломил ли. У меня так бабу одну чуть не схоронили. Упала, в себя не приходит, а дышит так слабенько, что ее за мертвую сочли. Три дни пролежала, только сыночек самый младшенький не смирился и ко мне прибежал, мамоньку спасать. Я и пришла, прям на проводы. Посмотрела на “покойницу”, пошептала, она прям в домовине и села. А как разглядела, где она, да родственников, что собрались ее выпроваживать, такой разгон дала —  чуть искры не летели.

А Сергей, вот здоровяк, уже и шевелиться начал, ресницы дрожат, вот-вот очи откроет. Только подумала я, да решила —  не надо мне этого. Хоть силы и мало, но ежели прямо на человека воздействовать —  их меньше надо. Взяла его за руку, погрузила в сон. И для надежности в лоб поцеловала.

—  Ирина Дмитриевна!

—  Да что ж ты голосишь так?!

—  А чего вы его как покойника в лоб целуете? Он же не умер?!

—  Не умер он, хватит сырость разводить. Проверяла я, не в жару ли.

—  А, —  она плюхнула таз и ворох тряпок на стол. — Побежала я.

—  Кудой?

—  Как кудой? Тьфу ты! Как куда? За доктором же.

Вот ведь досада. Нужен он тут больно! Да видать придется потерпеть. При таких ранениях, в беспамятстве лежать, не такое уж и великое дело. Пусть глядит.

Только девка моя за воротами скрылась, я в сарай побежала. Все на месте, не тронуто тут ничего. Скоро прясть начну, мне лишние глаза не к чему. Тем более такие внимательные. Пусть муженек поспит пока. Ему только на пользу. Бродит по ночам, бессоница у него что ли? Вот и доспит, что должно.

В углу струмент нашла, да плашечки деревянные, прихватила их с собой. Села в гостиной, где Сергей лежал, да пока ждала, делом занялась. Ложку домовому обещала, никак нельзя обмануть. Рукам моим непривычна была такая работа, да дело важное, никому не передоверишь. Все одно ладная ложка вышла. Только закончила — шум с улицы. А я сижу — на коленях стружка. Ни встать, ни уйти!

Пришлось сидеть, как есть. Колени под стол спрятала. Заходят Вячеслав Петрович с Маришкой. Мне доктор кивнул, да к болезному сразу. Поглядела я, как теперь больных пользуют. Пока сама не в себе была, не до того мне было. Трубочка у него такая потешная была, видать сердце слушать. Я и сейчас его могла бы услышать, ежели бы захотела.

—  Он ударился головой?

—  Да, —  не удержалась и влезла Маришка. Еще и показала. Словно лягуха болотная лапки растопырила: — Вот так вот упал.

—  Гемотом нет. Странно.

Это он про шишку, поняла я, слово мудреное. Поспешила я ее заговаривать.

—  Кого? —  испугалась Маришка.

—  Шишки. Но с другой стороны это не плохо. Значит удар был не настолько сильный. Удивительно, что в себя еще не пришел.

Сижу, в окошко гляжу. Коленки потихоньку отряхаю от стружек, пока никто не смотрит.

—  Кости черепа целы, шейные позвонки в порядке. Возможно легкое сотрясение. Тут только полный покой поможет. Если будет дурнота и головокружения — не пугайтесь. Это нормально и скоро пройдет. Сейчас рецепт напишу.

Присел доктор напротив меня за стол. Я молчу, на него не смотрю. Но как почуяла взгляд его. А он и не на меня смотрел. Ложка! Да ножичек кривой, которым я ее вырезала на столе остались. Ну лежат и лежат. Я сама не знаю зачем ложку схватила и под столом спрятала.

—  Это Сергей Владимирович мастерит?

Точно! Но только я кивнула, Маришку бес за язык дернул:

—  С чего бы это ему такими глупостями заниматься? И откуда это тут вообще? Еще и стружки! Да как я их из ковра-то выколупаю?!

—  Руками! — зыркнула я на нее, она язык-то и прикусила.

—  Так это вы? Мне и в голову не приходило, что вас могут увлекать такие… ремесла.

—  От чего ж.

—  А прялку вы тоже для себя приобрели?

—  А то кому же.

Доктор чиркать стилом перестал, на меня глаза поднял. И даже голову к плечу склонил, будто любопытно ему стало до крайности.

—  Смотрю на вас. Ирина Дмитриевна и не пойму никак. Переменились вы и я бы даже сказал слишком.

Сызнова он об этом… Я очей не отвела. С холодком на него смотрела. Пусть понимает, что ежели раньше какая симпатия и была, то теперь ей тут места нету! Не то что я Ирину подозревала, что она гулящая. Да только несчастная баба она такая. Слово доброе молвили, она тепла капельку почуяла, да зарделася. А парень уже гоголем ходит. Доктор этот не плохой, чего уж там кривить, только мне он ни к чему. Пусть подальше держится. И мне и ему спокойней.

—  Мариша. Позови кучера. Надо Сергея Владимировича в спальню перенести, —  первым глаза опустил на свои бумажки доктор.

Вот и ладненько. Главное, чтобы все правильно понял. Мужик он вроде не глупый.

Маришка убежала. А он тут и говорит:

—  Я хотел у вас еще кое-что узнать, Ирина Дмитриевна.

—  Что?

—  Не волнуйтесь. Интерес чисто академический.

Я молчу. Жду. Чего ему от меня надобно еще не пойму.

—  Мальчика помните? Вы на улице с ним столкнулись.

Был мальчишка и что?

—  Помню.

—  Я медициной с самого детства увлечен, знаете ли. Дедушка мой был великим врачом, без лишних преувеличений. Жаль мне его талант не перешел. Он меня воспитывал, передавал знания. А что касаемо мальчика, я, видите ли, с его родителями знаком. И позже его осмотрел. Вы же ему вывих вправили. И мастерски. Только никак не пойму, каким это способом? При мне все произошло, а я не понял.

—  Показать?

Вот ведь — глазастый! Что ж мне за невезение такое? Одна языком, как помелом метет, другой что нать и не нать видит.

Снова мы с ним взглядами меряться начали. Он вроде как за шутку слова мои воспринял. Да только какие уж тут шутки? Вывихнуть ему плечо для меня плевое дело. Вот и покажу заодно, как то исправить. Надолго науку мою запомнит.

Тут Маришка вернулась. Перенесли Сергея в его спаленку. Я туда не пошла. Заперлась в свой горенке. Не хочу я этого доктора опять видеть. Поглядела из-за занавесочки как он уехал. Маришка его проводила и хватит.

Пока она шла, опять споткнулась на ровном месте. Я ойкнула аж. Да когда ж это зелье развеется?!

Кликнула ее.

—  Комнаты пустые в доме есть?

—  Откуда? И зачем вам?

—  Тебя забыла спросить. Ну-ка пошли.

Заново весь дом обошла, а что надобно в последнюю очередь нашла. Оказывается под домом Большой подпол имелся. Да такой огромный, каменный, оконца под потолком. Ляпота!

Натаскали мебели с Маришкой. Она сначала чего-то вопить стала, когда я на стол из комнаты библиотеки указала, но я быстро укорот дала. Эх, очаг бы мне еще. Да его так просто не сложишь. Покамест перетащили мы с ней и травы из сарая. Подпол сухой, в самый раз.

—  И чего вы тут устроили, Ирина Дмитриевна, —  пыхтела Маришка. —  Как колдунья какая-то, в подвале теперь будете сидеть?

—  Кто?

Рассказала она мне кто такие колдуньи. Посмеялась я. Чего только люди не набрешут! А потом ее выгнала, да стала оберег плести. Да так засиделась, что оторвалась от работы только когда домовенок явился. Значит ночь уже. Отдала ему с поклоном и благодарностью ложку. Вот он рад был!

Чую —  устала я. Надо же и спать иногда. Не привычная я еще. Пошла к себе. Только до лесенки дошла, слышу — шум какой-то на улице. Любопытно стало.

Выхожу. Кричит будто кто-то, да словно на бегу. Вышла за ворота. В лесу вроде? Недалеко зашла, как выскакивает на меня мужик! Глазища пучит, борода веником распушилась, шапку где-то потерял, морда красная! А сам —  косая сажень в плечах. Я ему до того плеча маковкой разве что. Рот раззявил, сипит. Видать он это и орал, да только голос потерял.

Меня увидал —  да как кинется! Подождала я, когда совсем близехонько подбежит, а потом шажочек махонький в сторону сделала. Он со всего маха в дерево лбом и приложился. Лежит, руки-ноги раскинул, на звездочки моргает. Посреди лба гуля растет. Отвести глаза ему так легко было, что я и не почуяла ничего.

—  Ты кто таков?

—  Мишка я. Сухоруков.

—  Чего орешь и по лесу бегаешь?

—  Чудовище увидел.

—  Где, то чудище?

Он перстом показал. Как было не посмотреть? Любопытно же.

Только никакого чудища я не увидела. Леший был, а его нет. Поздоровалась с ним, еще раз за травы отблагодарила. Он мне рассказал, что этот Мишка из тех, кто лес его рубит. Только он его не пугал. Ему самому интересно стало, как шум услыхал, вот он и явился, как я, поглазеть на чудищу.

—  Дяденька леший, а вы про Ведьмин лес, тут недалече, не слыхали ничего?

—  Да откуда мне знать, как какой лес человеки называют, девонька?

И то верно. Объяснила ему, он покумекал и сказал, что птичек поглядеть отправит, что там такое и мне перескажет. Я его поблагодарила сердечно и попрощавшись, мы по домам своим пошли.

Утричком, пока одевалась, увидала я на платье звездочки вышитые. Пригляделась —  мать честная, да они золотой канителью шитые! Маришку за локоток схватила, пальцем тыкаю в них:

—  Это что такое?

—  Звездочки?

—  Из чего они сделаны?

—  Да мне-то откуда знать? Я ж не белошвейка! Но вроде из золотых ниток.

—  А где такие купить?

—  В лавке, наверное, где еще?

—  Пошли.

—  Да куда вы, Ирина Дмитриевна? А завтракать?

Пришлось позавтракать. Заглянула еще к Сергею, спит сладко и ладно.

Дошли мы до города, едва лавки открываться начали. Но та, что мне надо была, уже двери распахнула. Зашла я и аж глаза разбежались! И как я мимо в прошлый рпаз прошла? Тут оказывается, любапя девка вышиванием баловалась. Мне для оберегов всяких много ниток надо, да пойди их найди. Купцы такие цены ломили за шелк, аж в глазах до сих пор темнеет. Крестьян они без надобности, а мне только под заказ и то ни каждый раз привозили. Еще сиди и чуть не год их жди. А тут —  россыпью, да какого хочешь цвету! А ровненькие какие!

И золотые нашлись и серебряные, тонкие и потолще. Вот счастье то! На свой наряд я по ниточке собирала, каждый стежочек не дыша делала, так попортить боялась, еще и сама красила. Негде было хороших ниток взять. А теперича… Да я даже измыслить была не в состоянии, какой у меня новый наряд будет красоты неописуемой! Да и ляд с ней красотой! Это ж силища совсем другая!

Нагребла я целую корзинку ниток всяких. Маришка заскулила, что не дотащит до дома, растеряет.

—  Я тебе растеряю!

—  Да куда вам их столько? И чего вы их хватаете, будто в последний раз? Потом докупите, чего не хватит.

А и правда. На радостях пожадничала я. Но все равно остановиться было очень тяжко.

У Маришки ниток полна корзинка, мне еще пакет целый собрали и бумагой обернули, бечовочкой перевязали. Иду по улице, к груди сверток прижимаю, улыбаюсь, представляю, что теперь сделать могу —  аж дух захватывает!

—  Ирина Дмитриевна, и снова вы меня не слушаете.

Даже то что доктора опять встретила мне как с гуся вода.

—  И вам утричка доброго, —  говорю, да улыбку не могу сдержать.

А он стоит, на меня смотрит, вроде как в изумление впал. Потешный такой, я аж засмеялась.

—  Ирочка! Милая! Это ты! Как удачно!

У меня ясный день в глазах померк, будто ночь в один миг настала, только я этот голос услыхала. Вся кровушка в жилах заледенела и застыла.

Оборотилась я, да так медленно. Вдруг, думаю, помстилось мне. Да мало какие у кого голоса, а этот только похожий.

Только не услышал никто мое моление.

В платье ярком и шляпке с белой вуалькой, и одета и причесана, как тут заведено.

Только я ее лицо на всю жизнь запомнила. Уже и на вторую.

Это была она —  Василиса свет Милентьевна. Собственной проклятой персоной.