Глава 12

Недалеко от нас экипажа остановилась, она из него резво на дорогу спрыгнула и ко мне поспешает, еще и руки раскинула, как будто обнять собралась. А светиться то  прям как вся от радости —  ослепнуть можно!

—  Ириночка!

Если бы в себе была, ни за что не позволила бы ей к себе прикоснуться. Только и охолонула, когда она меня обняла, да еще и в щеку чмокнуть успела. Я аж вздрогнула. Словно время свой ход приостановило, а теперь сызнова потекло, как положено. Звуки и краски в мир вернулись.

—  Изумлена? Ах! Я так рада, что мой сюрприз удался! Ну, разве я не умница? Видишь, не бросила тебя одну в этом захолустье, примчалась. Разве не изумительно, что мы вот так вот, совершенно случайно, встретились?

—  Ирина Дмитриевна, —  сзади доктор подошел. —  Вам снова не хорошо?

И за локоток меня подхватил. Да уж лучше он! Я, и правда, пошатнулась и привалилась к нему.

—  Душно, —  говорю.

—  Ирочка! Что с тобой милая? —  перепугалась и Василиса. —  Ты так побледнела. Не пугай меня!

—  Вы позволите воспользоваться вашим экипажем? —  тут ее Вячеслав Петрович спрашивает. —  Я врач Ирины Дмитриевны. Она плохо себя чувствует в последнее время. Необходимо срочно доставить ее домой.

—  Конечно, конечно! Ах, как же так!

Меня в экипаж усадили, доктор со мной. Больше некому места не было. Мне другого и не надо.

—  Я приеду, вслед за вами, —  говорит тут Василиса.

Не могла она того видеть за моими юбками, сама не знаю, как так получилось. Только нашарила я руку Вячеслава Петровича и стиснула ее. Будто о помощи мольбу послала.

—  Простите, что вмешиваюсь, —  после заминки, но ответил все-таки доктор. —  Я понимаю, что вы соскучились по подруге и волнуетесь за нее, только, пожалуйста, повремените с визитами. Ирине Дмитриевне нужен покой. Это я как врач говорю, со всей ответственностью.

—  Да, конечно. Неужто все так плохо? Ах! Я теперь места себе не найду от беспокойства!

И так искренне она все это сказала, я только диву давалась.

—  Я заеду к вам, если хотите. Только чуть позже.

—  Непременно. Я в доме Аросьевых живу. Знаете, где это?

—  Конечно. Мы с Михаилом Борисовичем в приятельских отношениях и супругу его я отлично знаю.

—  Поезжайте скорее, что же мы болтаем? Ириночка, как только доктор позволит, я сразу же тебя навещу. Ты просто знай, что я теперь рядом. Позаботься о себе, дорогая.

Мы отъехали. Ветер мне лоб и щеки мне немного остудил. Да что ж за проклятье за мной по пятам ходит! То князь, а теперь и эта стервь тут появилась? Ох, не спроста это! Не может такого стечения обстоятельств быть. Не может и все!

Что-то тут нечисто. Чую ворожбу великую, да ума не хватает понять. Васенька мой помог бы растолковать, что тут и как, да толку его поминать. А к кому мне еще за помощью обратиться? Не к кому. Одна я одинешенька и защитить меня некому.

Хоть бы силы были, чтоб защититься. Теперь-то им не так просто меня взять будет —  ученая уже. В тот раз если бы меня не опоили, все бы по-другому глядишь обернулось. Только ведьмы они тоже люди.

—  Объяснится не желаете? —  напомнил о себе доктор.

—  Благодарствую за помощь. Век не забуду.

—  Почему это звучит, как угроза?

Я на него посмотрела. Может он и хотел шуткой меня развеселить, только не до смеху мне теперь было. И он это понял. Еще и видать углядел, что-то такое в моих очах, что смешинки в его глазах, да намек на улыбку в миг растаяли.

—  Эта подруга, вам вовсе не подруга? Такая милая и сердечная дама?

—  Поврага она мне, а не подруга. Самая, что ни на есть страшная. Для меня, страшнее ее никого на всем свете белом нету.

Дала я слабину перед ним, растерялась совсем. Все враги мои, самые заклятые, да вокруг меня снова собрались. Сила моя чудом меня спасла один раз, но от пыток защититься не помогла. Как такое забудешь? Как хохотала эта самая Василиса, когда я от невыносимой боли в пыточном чертоге кричала? Как на раны мои сапожком расшитым наступала? Эх… Разве такое расскажешь?

Аж в глазах опять потемнело, сердечко заныло.

Горечь знакомая уже в нос ударила. Видать совсем я сомлела, доктор меня еще и за плечи приобнял. Я его руку отодвинула. Серчать не стала.

—  Все уже, —  говорю. —  Мы  хоть из города уже выехали, но мало ли, кто увидит.

—  А вас это все-таки тревожит?

—  Почему же нет?

—  Не знаю. У меня сложилось впечатление, что вы нарочно меня провоцируете. Хотели мужа позлить?

—  Что было то прошло. Нечего вспоминать.

—  Я тоже не прочь забыть все недоразумения между нами, — тут он говорит.

—  Помочь?

Я ж на полном серьезе предложила, да разве он поймет? Глупо, конечно. Снова я слабину дала.

—  Давайте договоримся, что с этого момента мы с вами просто хорошие знакомые и не больше.

—  Мне боле и не надо.

—  Вот и хорошо. И еще одно. Когда же вы, Ирина Дмитриевна, меня слушать начнете? Уже в который раз я вас предупреждаю, как врач заметьте, за собой надо следить, отдыхать. А вы все не слушаетесь. И что мне с вами делать?

—  А ничего, —  устало ответила я. —  Сама разберусь, не в первой. Не ваша то  печаль. А со мной ничего не сделается. Скоро и вовсе наладится.

—  Странно вы как-то говорите. Вроде бы и радоваться надо, что мрачные мысли ваши похоже в другое русло повернули, а мне почему-то это совсем не нравится.

Ишь! Не скроешь от него ничего.

—  Скоро я сил наберусь, погодите маленько. Сама помогать начну тем кто нуждается. Вот увидите еще.

—  В каком это смысле помогать? Кому?

—  А кто попросит. Людям вечно что-то надо. Не умеют они тем что есть жить, да радоваться. Не ценят своего счастья никогда. Все им кажется, что через плетень трава зеленее.

—  И снова мрачно звучит, но не могу не согласиться с вами. В целом.

—  Мрачно, али нет, только сие правда. А горькая она вам или нет, уже ваша печаль.

—  Нет. Так не пойдет. Вы сейчас серьезно говорите о помощи, или просто романтичных фантазий где-то набрались?

—  Куда уж серьезней.

—  Раз так, то есть у меня для вас дело. Мне почему-то думается, что для вас это будет своеобразным излечением. Отвлечетесь от мыслей своих, сделаете хорошее, доброе дело. Вам это только на пользу пойдет.

—  Что еще за дело?

—  Вы знаете, что недавно у нас новая больница открылась? Персонала там катастрофически не хватает, врачей на весь уезд всего пятеро. А там никто работать и вовсе не хочет, так как она для бедных и еще и бесплатная. Но бедные или нет, болеть и раниться люди всегда будут. Как же им отказать? Так что любая помощь там будет к месту. Не побоитесь такой работы?

Слов мудреных много, но суть я уловила вроде. Это место такое что ли есть, куда люди с хворями приходят?

—  Хворых пользовать?

—  Это мода такая в столице, разговаривать на старорусский манер? Признаюсь честно, у меня ощущение все время, что я не до конца улавливаю смысл сказанного вами.

—  Там, в больнице вашей, люди которым надо помогать?

—  Она не моя. На пожертвования построена. Пять лет собирали и собрали наконец. В целом да. Надо помогать. Только учтите, все не так красиво, как вам может это представляется. Болезнь это грязь, кровь, гной, плачь и стоны боли. Простите уж, за некрасивые подробности.

—  А когда можно прийти и куда?

Он на меня уставился, глаза буравит, будто в самое нутро хочет заглянуть. А я будто воздуху свежего глотнула, аж про злыдню Василиску забыла.

—  Вы серьезно? Признаться честно, я пожалел, что предложил вам это, сразу же как только проговорил.

—  Серьезней некуда. Я готова. Хоть сейчас!

—  Вам самой сейчас помощь требуется. И кстати, мы уже приехали, —  кивнул он на ворота моего дома к которым мы незаметно, за беседой, подкатили. А когда руку подал, чтоб помочь мне спуститься, спросил: —  Совсем забыл, Сергей Владимирович как себя чувствует?

—  Спит он. Хорошо ему.

Вот докука! Лучше бы про больницу ту рассказал. Это ж как ладно складывается! Не надо искать никого, сами болезные ко мне идти будут! Сколько я там силушки-то наберу!

—  Что значит спит? До сих пор не пришел в себя? Ну-ка давайте я его еще раз осмотрю. Это уже не нормальная реакция.

Пришлось с ним идти. Сергей как лежал, так и лежит. Чего на него смотреть? Я на пороге стебелек почун-травы положила, допрежь чем уйти, чтоб никто не сунулся. Простому человеку через нее никак не переступить. Мало ли, дурных людей с дурными мыслями. Специально первой в комнату прошла, чтоб доктор не заметил, да подолом стебель в сторону смела.

—  По виду, ничего не изменилось. Но он совсем не просыпался?

—  Да хорошо с ним все, —  отмахнулась я. —  Неужто так не видно? Руки-ноги теплые, жару нету. Сердце ровнехонько бьется, дыхание глубокое.

Вячеслав Петрович на меня странный взгляд бросил, подошел и за руку болезного взял, да часы из кармана достал. Это он так чудно замеряет, как сердце бьется.

—  Вы изучали еще и медицину? Откуда вдруг такие глубокие познания? Пульс и правда ровный и наполнение хорошее.

—  Пусть спит, раз телу то требуется. Не нашего это ума дело. Вы мне про больницу лучше расскажите.

Доктор вздохнул, бросил еще один взгляд на больного, которому он не был без надобности. Будто сам с собой чегой-то решал. Я не мешала.

—  Вы правы. Природа лучший лекарь. Давайте поговорим, где-нибудь в другом месте, чтобы не мешать выздоровлению.

Перешли мы в гостиную, расселись.

—  От вас никто не будет требовать ухаживать за больными. Но чем помочь всегда найдется. Не буду скрывать, дело это грязное и вовсе не такое романтичное, как вам может быть кажется. Убирать утки, менять и стирать кровавые и гнойные бинты, то еще удовольствие. Я специально говорю так прямо, без прикрас, чтобы вы оценили и поняли, по силам ли вам это. Все же вам много чего неприятного придется там увидеть.

Напужал. Меня. Вот смех-то! Я-то думала, чего он ломается, а он вона что. Опасается, что я чего-то непотребного насмотрюсь. Эх, паря. Поглядел бы ты на меня, когда я ратнику раненному, зубами стрелу вырывала из тела. Чисто упырица, вся в кровушке перемазалась. А что делать было, даже ножа, смешно сказать, чтоб ее окаянную вырезать, не нашлось ни у меня, ни у него. Зато ратник тот живехонек остался. Обжинился и детишек народил.

—  Не боюся я. И грязь мне не страшна. По делу говорите.

—  Вижу, что вы серьезно настроены. Ну, что ж. Давайте попробуем, какая из вас сестра милосердия получится. Но только уговор. Станет тяжело, разочаруетесь —  сразу скажите. Я не буду вас упрекать если откажетесь.

—  Не откажусь.

Он снова в глаза мне посмотрел долгим взглядом, но больше отговаривать не стал. Объяснил кратко, куда мне приходить и когда, с тем и ушел. Жалко только, что только через два дня можно было в ту больницу идти.

Я бы прям сейчас пошла. Только доктор ушел, я к тиши дома прислушалась и снова муторно на сердце стало. Вспомнила Василису, так и вовсе хоть вой.

И что ж это делается, люди добрые? Чего ж нету мне сироте покою на свете белом? За что?!