Глава 13
Что толку только слезы лить? Всю жизнь одна, да сама, так и нечего жаловаться. Спасать себя самой надо. Пошла к себе в подвал, да делом занялась. Сначала все в себя не могла придти — руки дрожали, да слезы нет-нет, да на глаза наворачивались, застили взор. Я уж и не помнила когда плакала в своей жизни, а тут чуть что так в сразу в слезы. Эх, тело молодое, глупое…
Занялась крапивой. Трепать ее стала, так и отвлеклась маненько.
— Ирина Дмитриевна, — заныла она, сызнова явившись. — Уж стемнело, а вы все тут. Сколько можно-то? Не ели ничего опять весь день. Сколько доктор на вас ругался, а вам все равно. Нравится в обмороки хлопаться?
— Не зуди, оса. Готовь снедь, щаз приду.
С крапивой я к тому времени разобралась. Спина, да руки ныли уже от непривычной работы. Ну и хорошо, крепче сон будет. Мне боярыней жить не довелось, так и тут не светит. Надо сызново привыкать, тело в строгости держать.
Повечеряла и спать сразу пошла. Только отдохнуть мне не дали. За полночь едва перевалило, как домомвенок явился.
— Стряслось чего?
Он беспокойно крутился то возле кровати, то к двери отбегая. Ясно, что за ним идти надобно. Ох, как не хотелось из мягкой постелюшки выбираться, да дело видать важнее. Накинула платок поверх сорочки, да так и пошла, простоволосая, да босая. Авось не увидит никто.
Идти в лес пришлось. Бедные мои ноженьки. Непривычные без обувки, все исколола. Да забыла о том, когда мы к лешему пришли.
— Здрав будь, дяденька леший. Стряслось чего?
— И тебе не хворать, матушка. Ты давеча про лес спрашивала, так я птиц послал разведать.
— И что же?
— А ничего. Не вернулась ни одна. Тревожно мне. Я уж и сам собрался к месту тому сходить, да только не смог.
— Не смог?!
Это еще что за невидаль? Чтоб хозяин леса и в своих владениях куда-то пройти не смог?!
— Сам не знаю. Ноги не идут. А лес там, будто дымкой черной затянутый. Никогда такого не видал.
— И давно это место таким стало? — удивительно мне очень такое слушать.
— Так вот то-то и оно! Я ж этим лесом многие лета хороводю. А до сей поры, пока ты не сказала и не знал, что есть тут такое место. Как такое могет быть?
Отвод для нечисти. Вот что это такое, тут сообразила я. Я такими пользовалась раньше. И вельми сильный. Чтоб лешего отвадить, да столько годков? Это какая ж силища нужна? Аж самой боязно и тревожно стало.
— Как бы мне на то место поглядеть, дядюшка? Хоть издали?
— Не побоишься?
— Не побоюсь.
Дело серьезное. Тут люди в кой-то веки не зря болтали, страху нагоняли. Вон и леший напужался, раз вопросы такие мне ведьме задает. Чудно только, что за столько лет, а до людского жилья рукой подать, и никто ничего не сделал. Ведьмы же не сразу повывелись на свете белом? Да хоть спалить тот лес могли запросто. Но вот не спалили. Как так-то?
— Только силушки во мне почитай нет. Сама я не дойду, — не стала я скрывать.
— Так может погодим? Куда ж тебе такой калечной?
— Так я в чащу не полезу. Говорю же — погляжу и назад. Есть у меня догадка, да проверить ее надобно. Вернусь, подготовлюсь, да глядишь выведем эту напасть.
— Ну смотри. Те людишки, что мой лес рубят, в тот лесок тоже заглядывают. И как дурные из него уходят, только по краешку проходя.
— Откуда знаешь, дядюшка?
— Звери рассказывали.
Значит правда. Звери не люди, как брехать не разумеют.
Леший замер, у меня по рукам мурашки побежали. Зов не слышимый привел к нам зверя. Ветки затрещали раступаясь перед могучим телом секача. Ох и здоров! Почти с меня ростом в холке, клыки торчат, мне рукою не обхватить в основании, глаза как огнем горят, а шкура серебром переливается. И в мои времена такие нечасто встречались.
Поклонилась я лешему и на спину секачу запрыгнула. Тот всхрапнул, да как понесеться! Едва платок не потеряла, глаза слезами от ветра встречного пеленой покрыло. Домчались мы скоренько. Секачь так резко встал, что не будь я к тому готова и не знаи его повадку, скатилась бы с его спины кубарем и насмерть расшиблась.
Ведьмин лес вароде и не отличался от обычногно. Так, да не так. Деревья в нем повыше были, поросли у корней почитай и не было. И тихо в нем было. Слишком тихо.
Дымки, про которую леший говорил, я не узрела, так я и не нечесть. Пошла к темным деревьям, одна луна мне подруга.
Иду сторожко, ни одна веточка под ногами не хрупнула. Тишина такая, что аж мурашки по спине побежали. Не мертвый то лес, чую я его. Как соки по каждому стволу к ветвям да листьям текут, как дышит он весь. А вот зверей, птиц, даже малых жучков-паучков совсем не было. И душно как-то, будто в парной. Воздух недвижимый, хошь ножом его режь.
Услыхала воды журчание и к ней пошла. Только отыскать никак не получалось. Ясно слышу перезвон прозрачных струй, а шаг сделаю навстречу, он будто пропадает. Что за диво? Чтоб вода, да от меня хоронилась?
Так я увлеклась погоней за невидимым ручейком, что чуть не заплутала. Между лопаток словно пером мокрым провели и я остановилась. Куда это я иду? Как дитя не разумное, честное слово!
Схватила ветку с земли, треугольник быстро нацарапала и в центр его встала — морок тут же и рассыпался. Силен! Как там Маришка их называла — колдун?
Только оглядеться я успела, соображая куда это меня занесло. Вдруг вижу, краем глаза в самой густой тени движение. Резко обернулась — ничего. Стала отступать назад, откуда пришла, до опушки тут недалече было, а тут с другой совсем стороны будто рычание.
Кинула ветку, да как припустила! Лишь бы выскочить! Деревья резко сгрудились, не пойми откуда кусты взялись — цепляются, одежку мою рвут, тело царапают, да норовят в глаза тыкнуться! Совсем опозорилась ведьма. С мороком не справится, сказать кому засмеют! Только не до смеха мне было. Где опушка я знала, теперь не заморочишь! Главное к ней пробиться.
Тут еще ветер листвой палой зашуршал. Да такой, что опад в воздух поднялся и мне в лицо полетел, слепя. Прикрылась рукавом, да как закричу:
— А ну не балуй!
Положа руку на сердце — от испуга закричала. Кто от страху плачет, кто ругается, а я вот сама пугаю при такой оказии. А ситуация у меня сложилась — хуже не придумаешь. Сходила, посмотрела… Как бы вообще живой выбраться из проклятого леса!
Только не помогло. Ветер так же резко стих, но только я опустила руку — глядь! Прямо на меня тень черная летит, когти страшные выставив! Глаза горят зеленым пламенем! Страсть такая!
Я совсем перепугалась. Ведь беззащитная совсем! Да только сдаваться я, на милость недруга и не думала. Он на меня, а я его за бока. Да на ногах не устояла и покатились мы по земле.
Думала на смерть придавит. Навалился на меня — рычит!
А я дергаю за шерсть на боках и вдруг застыла. Что это? Шерстка-то мягонькая и теплая. Совсем как… И тут я как закричу:
— Вася! Родненький мой, это же я! Ярина!
Зверь страшный тоже застыл. А я его еще и обнимать начала, слезами горючими поливая! Он совсем растерялся, вырвался, отбежал от меня. В темени, неверном лунном свете и не разглядишь толком. Пятно черное и глаза только светятся. Но рука-то моя помнила! Сколько я шерстку его наглаживала, холила да лелеяла?
Поднялась я на колени, да руки дрожащие к нему тяну:
— Васенька! Это ж я! Неужто не узнаешь? Столько годочков прошло, все знаю. Да я-то тебя не забывала ни на секундочку! Не моя вина, что разлучили нас, ироды проклятые, с тобой. Ты уж прости, зла не держи! Родненький, иди ко мне!
Он на меня глядит, то шажок назад, то снова вперед.
— Я ж тебя крохой подобрала еле живого, выкармливала. А потом сколько ты меня выручал? Помнишь, как я в болоте завязла? Ты от меня змеи отгонял? А помнишь, как по зиме, чуть ноги не отморозила, как ты меня ругал, да стыдил? Ведьма колченогая — мышам на смех?
Мечется, только уж будто меньше стал, слушает. А потом и хвост поднялся, как бывало — крючком на кончике. И подвывает, только все тише и тише.
— Совсем ты одичал без меня. А я и не чаяла, что ты живой! В том меня тоже не вини. Счастье-то какое! Нашелся! Мы теперь как прежде заживем. Ослабла я, только сила все равно при мне, не ушла совсем. Ты не сомневайся. Мне теперь с тобой ничего не сташно.
То как ком черный, не поймешь, где лапы, где голова, а теперь он будто скукожился и выть перестал. Еще немножко и совсем как кот стал. Поболе только прежнего — но точно мой кот! Это для чужих они все одинаковые, разве что по цвету шерстки различают. Я своего Васеньку ни с кем не перепутаю!
— Васенька! Друже мой единственный. Иди ко мне, иди. Я тебе сметанки дам…
Жалобно мякнув кот кинулся ко мне в протянутые руки. Только очень уж он подрос, я опять на землю повалилася. Лежу, да хохочу! Васенька по мне топчется, мордой в лицо носом холодным тыкается, мурлычет! Я его глажу, смеюсь и плачу одновременно. Вот радость-то! Вот счастье!
“Яринушка”, — услышала я наконец.
Голосок у него тоже поменялся, басовитый стал. Да что тут чудного? Ведьмин кот долго живет, почитай у меня он совсем еще малолетком котенышем был, годочков семь всего вместе прожили.
— Я это, Васенька, я, — ответила и слезы снова потекли.
Обняла его крепко. Поплакала немного, на душе легче стало. Родная душа.
— Что стряслось у тебя? Зачем лес зачудил, оборонялся от кого? Люди аль еще кто?
“Как ты пропала, много кто дом наш ограбить хотел”.
— Ты прости меня. Бросила тебя одного, но ненароком. Ты не думай!
“Где ж ты была столько годов? И поменялась как? На силу признал. То ли сон приснился дивный, то ли морок кто навел, думал”.
— А нигде не была, Васенька, — я вздохнула тяжело, да лицо к луне подняла. — Это для тебя года шли, а для меня мы с тобой почитай только расстались.
“Как так?”
— А вот так. Князь меня в вотчину к себе утащил. Он законный хозяин над всеми людьми, поостереглась я с ним спорить. Дура наивная, думала разберемся, поймет, что моя правда и нет у меня никакого злого умысла, да отпустит с миром. Только не по-моему вышло. Окрутили, опоили, силу я потеряла. А опосля и вовсе сожгли меня. Только я не померла совсем. Так вот из костра прямо, да под водой очнулась. Здеся уже, в теле девицы вот этой. Она видать с горя утопилась, вот моей душе неприкаянной место и освободилось. Так и выходит, что это ты тут один тыщу лет и зим один бедовал, а я словно недавно совсем из дому за порог вышла.
“Слыхал я о таком. Да думал байки. А оно вот оно как оказывается”.
— Правда? Слыхал?
“Опосля поговорим, — забеспокоился вдруг мой котик, встал и закружил на месте. — Дом твой спасать надо”.
Я уставилась на него в миг онемев.