Глава 5

И все ж, не такая она бестолковая оказалась. Ныла, жалилась, но ослушаться не посмела. А я уж совсем собралась применить к ней свою угрозу и голоса лишить, как она взвыла, схватившись за первый стебель.

— Ну, что ты такая косорукая-то?

— Больно же! — в расстройстве она села прямо на землю и мне показала уже опухшую ладонь. — Хоть бы рукавицы какие.

Смотрю я на нее и диву даюсь. И чему нынешних людей только учат? Я точнехонько растолковала, как брать крапивный стебель. Не послушала. Кто виноват? Ни в жизнь не поверю, что она в первый раз крапивой обжигается. Хотя ручки у нее чуток только похуже моих, не для грязной работы. Но ведь самые простые вещи и не знать? Сидит и ноет, а рядом с ней куст одувановый растет! Обхохочешься!

Я ей на него даже указала, мотнув головой, а она не понимает, глазьями на меня лупает.

— Одуван сорви, дуреха! Да не листья, а стебли.

— Теперь вот одуванчики собирать? Нет. Я с утра точно за лекарем пойду…

Ворчит, а цветик сорвала, да со злостью. И мне его протягивает, глазами сверкает.

— Три давай. Мне без надобности.

— Кого тереть?

— Что ожгла то и три.

Уж не знаю, что она там себе думала, но явно хулительное и все про меня, но несчастные стебельки в руках растерла до мочала, как я и сказала. И тут же сердитое выражение с ее лица стало сползать, как мокрый онуч. Она уставилась на собственные руки, будто не веря.

— Как это?

— Не болит?

— Не болит, — растерянно подтвердила она.

— И чему вас только учат? Рази не болит, хватит рассиживаться. Рви крапиву, как велено.

— Ага.

И как она до таких лет дожила? Да то не моя печаль. Главное, она быстро приноровилась и дальше молча трудилась. Ну почти молча.

— К лекарю. Непременно с утра, — бормотала она себе под нос, продолжая работу, думала я не слышу.

А я ее оставила и пошла воду искать. Маришка показала мне, как в доме мудрено все устроено. Чудно конечно. Не надо до колодца ходить. Поверни крантик махонький и из трубы ручеек льется. Объяснила она мне, да путанно, ибо сама толком не знала. Вроде как где-то бак железный стоит, куда воду как-то через механизму качают, вот из него по трубам вода и льется. Только мне такая вода негодна была. Пить-то или там харч варить сгодится, но для моих дел ведьминых нет. Мне вода для зелий чистейшая нужна, да разная. К озеру бы сходить, да не сегодня. И болотце бы найти…

Пока нашла я только колодец на заднем дворе, послушала — годится. Родники на дне отозвались легко и белая струя поднялась к моей длани, протянутой над срубом. Окунула в нее ладони, набрала сколько поместилось и отпустила родник. Да донести до дома не успела. Опять Маришка прибежала.

— А куда ее выкидывать-то?

— Я тебе выкину! Аккуратно разложи, чтоб как солнышко встанет, оно ее подсушило. И непременно до полудня собери.

— Крапиву сушить? Зачем?!

— Рубаху сплету.

Ничего нынешняя молодежь не знает. Только и я просвещать ее не собиралась.

А тут она еще и воду в моих руках разглядела. Луна в ней отражалась.

— А как это вы Ирина Дмитриевна это делаете? — пришла она в изумление, бровки задрала.

— Чего?

— Ну воду держите и она не проливается.

— А я не такая косорукая как ты. Иди отсель, да дело делай побойчей. Неча тут зевать, глаза куда не просят ставить.

Она снова губы надула, развернулась, аж коса по воздуху свистнула и утопала. Я пошла в дом, осторожно перенесла воду через порог. Прислушалась. Тишина. Не отозвался никто. Тихий тут домовой, даже удивительно. Но ведь точно есть, от меня дух не скроешь.

Склянку для воды я приготовила, слила в нее воду, что принесла. Чудо как хороша. “Банка”, Маришка сказала, называется. Крепкая, а такая прозрачная, что слеза. К окошку ее поднесла. В свете луны водица на дне забурлила и быстренько стала наполняться до самого краюшку. Ну вот. Одно дело сделала.

Пока думала куда воду прибрать, чую — глядит на меня кто-то. Я виду не подала. Поставила аккуратно склянку, а потом присела на корточки и в угол темный заглянула, за шкапом.

— Ну здравствуй, батюшка. Будь здоров, да ласков. Не серчай, что сразу не приветствовала.

Никогда таких домовых не видала! Махонький и дикой какой-то. Глаза в пол лица еле светятся. Ослаб он что ли? В таком-то домище? На меня он таращился, но потом все же поклонился в ответ.

— Что ж молчишь? Аль осерчал на что?

Он только головой покачал, ушки потешные над головой качнулись. Глядела я на него и диву давалась. Не нравилось мне в нем чего-то. Я руку к нему тихонько протянула и спросила:

— Дозволишь?

Он хоть и скукожился, глядя с опаской, но все же дал дозволение, кивнул. Я сторожко по растрепанным волосам провела. И тут же руку одернула. Ох, ты ж!

— Да как же ты жив еще, батюшка?! Неужто силушки так мало, что и слова молвить не можешь?

В огромных глазах натурально слеза блеснула. Аж сердечко зашлось от жалости. Рази ж так можно с хозяином дома?! Я поспешила в кладовую. Вот же дуреха и как не заметила, когда осматривала, что тут даже мисочки нет! И нигде нет. Голодает бедолага! Ежели домовой с голодухи воровать еду начнет, то беда будет. То ж поперек их натуры. Охранять должен дом и силу из того черпает, а без спросу брать, все равно что у самого себя воровать. Озлился он, если не чего похуже. Начнет жильцам козни строить. Они-то уйти могут, только ему за порог хода нет. Так и будет мучиться пока не погубит и себя и дом, где с ним неласково обошлись. А этот вон едва жив, в чем только дух держится! И чему щас людей учат, я вас спрашиваю?!

Пошуршала по полкам, нашла творог, насыпала в мисочку малую. Сверху сливками полила. Отнесла на кухню и поставила перед домовым.

— Откушай, батюшка. Не побрезгуй.

Бедолага уставился на подношение, глазки еще больше вытаращив. Я его смущать не стала, отошла. Ну, Маришка, получишь у меня! Так довести домового! Спасибо вовремя я тут появилась, не озлился он на нас.

Вышла я из дома снова. Ночь хороша, терять время зря не стоило. Пока я еще все, что мне надобно соберу? Ведьма, а даже трав нет. Ну чисто голая. Ни оберег сплести, ни зелье сварить. Ни все конечно надобно при луне непременно собирать, но с ней веселее.

Оглядела заодно окрестности.

Мы с Маришкой в дом с боку, через лесок прошли, а так-то он на склоне стоял. Лес тот вокруг дома с трех сторон, чудно даже, а четвертой, как раз над обрывом, чтоб на всю округу любоваться. Внизу ширь, поля да луга, озеро хорошо видать, монетой из серебра блестит и город недалече.

Решила я все же к озеру идти. Ежели напрямки, а не в обход по дороге, близехонько, рукой подать. Подумала немного, да и сиганула с обрыва. Ночь-полночь, кто увидит? Приземлилась мягонько и побежала тайной поступью над землей скользя. Ветер ночной кудри развевает, луна сияет, звездочки подмигивают. Ох, ляпота!

На берегу озера я оказалась аккурат супротив того места, где вынырнула сегодня, то бишь на другом я была берегу. Только к воде спустилась, но еще и рук замочить не успела — слышу шум какой-то. Над водой он далеко разноситься, да еще и в такую пору.

Пес будто цепной за забором заходился, да рядышком где-то. Любопытно стало. Стряслось чего, раз такая тревога в лае? Прошла чутка по бережку и вижу. Городская-то окраина ближе чем мне казалось, лес загораживал строения. И не боялись люди за стеной строиться, чудно! Дома в низинке поплоше стояли, но по мне так все равно богато. И на фундаменте каменном и оконца стеклом поблескивали, крыши крашенные. Тут же и тропка к ногам легла. Пошла по ней.

Вижу, в доме одном все оконца светятся. Подошла. Пока зявилась, воротина в сторону пошла распахиваясь, за ней вторая. Еле в сторону отскочить успела, на улицу выехала телега. Мужик без шапки даже, выгонял лошадку, запряженную в телегу и погнал ее дальше по улице. И куда это он так поспешает в такую пору?

Зашла во двор. Пес еще больше зашелся. Я и смотреть на него не стала, шагнула и ладонь протянула. Тот заткнулся одним мигом, а еще через два в мою длань ткнулся мокрый собачий нос. Глажу его по башке кудлатой, а сама гляжу в оконце распахнутое, под ним скамейка. Не стала стесняться, встала на нее и заглянула. Ну ясно все. В светелке мучилась родами молодуха. Вокруг нее хлопотала не иначе матушка, утирая платочком то ей пот со лба, то слезы свои. В горенке все перевернуто, видать долго мается сердешная.

И как женщина меня увидела? Испуганно знак какой-то рукой сделала. А потом поспешно вышла. Я со скамеечки слезла, она дверь открыла и щурясь спросила:

— Кто тут?

— Не серчай матушка, — я встала так, чтобы свет из оконца меня осветил получше. — Крики услышала, думала не приключилась ли беда какая у добрых людей.

— Вы барышня кто?

— Дочь ваша не разродиться никак? — сделала я вид, что не расслышала. — Давно?

— Да уже вторые сутки мучается. За лекарем посылали уже два раза, а он никак не приходит. Говорят у других больных задерживается. Ох, кончается, голубка моя…

— Дозволите войти? Погляжу, вдруг пригожусь и помогу чем?

— Да чем же вы поможете? — растерянно уставилась она на меня. Но видать уже так допекло, что готова была за любую соломину ухватится. — Входите, чего уж там.

Раз дозволила, я стесняться не стала. Ох, и хорошая ночь. Молодка на сносях, это ж еще поискать надо… Женщина видать сама уже не понимала, зачем меня пустила. Мялась в дверях. Только порог я уже переступила, да по ее собственному позволению. Глянула ей в очи, пока мимо неспешно шла в дом. Мелькнул огонек ведьмин в ее глазах, она на лавочку и осела. Пусть поспит. А то будет под ногами только путаться.

В горенке пахло странно и резко, я аж сморщилась. Подошла к кровати. Измаялась совсем роженица. Глаза запали, кругами черными на белой коже окруженные. Губы запеклись. Но она меня будто почуяла и раскрыла глаза. Ничего удивительного. В такой час женское чутье ох какое острое. Уставилась глазами блестящими, дышит часто. Я наклонилась и заговорила негромко:

— Помогу. Только ты мне за это кое-что отдашь. Согласна?

Она, понятно дело, живот руками прикрыла в первую очередь и головой замотала. Видать и слова молвить не может, так намучилась. Я фыркнула насмешливо.

— Мне твое дитя ни к чему. Оба живы будете. Ты за кого меня держишь?

Она опять на меня уставилась. Я молча ждала. Тут уговорами ничего не добьёшься. Подскажет ей сердце, что нет от меня угрозы, значит сладится дело. И она все же прошептала:

— Что?

— Прядь волос твоих.

Она вроде как удивилась, слабенько так.

— Зачем?

— Не твоя забота. Согласна, аль нет?

— Согласна, — выдохнула она все же.

— Только прядь вырвать надо. Самой. Сможешь?

— Смогу…

Еле руку она подняла, но в волосы свои вцепилась, аж костяшки побелели. Дернула так, что слезы брызнули, а потом протянула мне выдранные волоски. Я едва успела спрятать знатную добычу, как не пойми откуда еще одна девка в комнату вбежала. И откуда взялась?

— Машенька… Вы кто?

— Повитуха, — улыбнулась я ей, глядя в очи уверенно. — Нутко милая, помоги мне. Соль в доме есть?

— Конечно. На кухне, — она уже оборотилась, а потом будто спохватилась. — Причем тут соль?

— Снадобье делать.

Девка неуверенно посмотрела на роженицу. Та хоть и без сил была совсем, но все же прошептала:

— Слушай… ее…

Повела меня девка на кухню. Соль сунула в мешочке, я заглянула и диву далась. Вот это богатство! Отродясь такой чистой соли не видывала! А дом хоть и не бедный, но уж и точно не богат. Пока девка искала соль, я уже осмотрела полки и ножи приметила. Взяла самый большой и понюхала. Ага. То что надо. Хлеб им резали. Справные хозяева, ничего не скажешь. Понимают, что нельзя одним и тем же железом все подряд полосовать.

— А это вам зачем?!

— Цыц! Будешь под руку болтать, коса отвалится.

Девка на меня вытаращилась и испуганно ойкнув, плюхнулась на табуретку, вцепившись в свою красу.

Я вернулась в комнату. Откинула одеяла. Хоть мне и так понятно все было. Ребеночек поперек чрева лежит. Положила руку сверху.

— Парень. Богатырь, — эх, раньше бы я пришла, все легче было бы.

Роженица слабо улыбнулась. Не стала ее словами ласковыми успокаивать. Не о чем тут беспокоиться, а ей сейчас не слова нужны. Она крепкая и малец ее крепыш, каких я не видывала. Им только помочь чуточку, сами справятся.

— Больно не будет, — только пообещала я ей.

Но она даже ножа в моей руке не испугалась, видать на пороге смерти чуяла, что только одна я ей помочь в силах.

Рубашку рассекла одним движением и нож отложила, больше он мне был не надобен. Возле кровати кружка с водицей, щедро сыпанула в нее соль и взболтала. Пошептала немного, а потом пест окунув, стала знаки на бугре живота рисовать. Только закончила, вода на коже словно вскипела, испаряясь и остались только знаки, как белой пылью нарисованные. Руку сковало тяжестью, пока я искала, как сподручней ухватиться и перевернуть дитя, как положено. Да только не в первый раз. Ни одна роженица, к которой меня звали не померла, и дитяти их тоже. А те были, щас и вспомнить горько. Вечно голодные, да черной работой заезженные. Эта молодка сильная, да справная — справится.

Ох, тяжело это… Попробуй и стиснуть и не раздавить. Возьми в руки яичко малое, да прыгни в воду — убережешь ли? А если с обрыва, да в омут? Я вот прыгала и научилась. Потому как сила ведьмы не в колдовстве, а в знании.

— Ох! — снова раскрыла глаза девица.

— Дальше сама, — просипела я.

С кухни девка прибежала и женщина в сенях очнулась. Не было сил их больше зачарованными держать. Наколдовалась. Был бы наряд, обереги, зелья. Что я голыми руками могу? Только сдула следы с живота напоследок.

Только я за околицу вышла, мужик на телеге обратно приехал. Вроде с ним кто-то рядом сидел. Никак лекарь, которым мне Маришка угрожала. Ну-ну.

Еле до дома дошла, так умаялась. Не до воды уже мне было. Летняя заря ранняя уже небосклон окрасила. Вошла на двор и прям в изумление впала. И когда бестолковая успела? Да и не такая бестолковая, раз всю крапиву оборвала!

Куда Маришка делать, я уже не стала искать. По утру отблагодарю. Еле до горенки своей добрела и на кровать повалилась.