12

Всю ночь я почти не сплю, прокручиваю в голове слова Мэйрин и мечусь с боку на бок. Она права — закрывать глаза на то, что происходит, всё равно что выстрелить себе в ногу.

Но с другой стороны — что я могу предпринять? Как отгородиться от Рэммела Морстейна и его настойчивых попыток прижать меня к стенке.

Вариантов нет.

Я стискиваю на груди ткань пижамы и лежу неподвижно, уставившись в темноту.

А ещё тайна моей крови.

Значит, метка истинности появилась не просто так. Кройцер чётко дала понять: иммерсия невозможна с моей родословной, как и метка. Но если моя мать действительно была драконицей, тогда всё сходится слишком хорошо.

Может, поэтому у Рэммела появился такой настойчивый, почти хищный интерес ко мне. Он знает результаты моей крови.

Но, это только предположения.

Похоже, придётся снова наведаться к отцу и перерыть документы. Может, получиться что-то найти.

Под утро я всё-таки проваливаюсь в короткий, тяжёлый сон, понимая, что день будет непростым.

Так и происходит. Над академией нависают тяжёлые свинцовые тучи, и с самого утра моросит мелкий, липкий дождь. Я уже заметила: стоит Морстейну появиться на плацу и погода будто нарочно портится.

Я умываюсь холодной водой и смотрю на себя в зеркало.

Тяжёлые пряди волос волнами падают на плечи, будто втягивают в себя весь свет комнаты. Ещё недавно они казались блеклыми, почти бесцветными, как выгоревшая солома. Теперь же потемнели, стали гуще, живее, и лицо сразу выглядит иначе.

Я провожу пальцами по волосам и невольно замираю.

Глаза тоже изменились. Цвет стал глубже, насыщеннее, будто кто-то добавил в радужку тёмного пигмента, и теперь взгляд кажется внимательнее, взрослее.

И фигура…

Я машинально оглядываю себя в зеркале. Талия стала совсем узкая, а вот то что ниже поясницы оформилось эффектными округлостями, как и то, что выше пояса. Пуговица на пижеми внатяг. Тело словно налилось силой и стало более женственным.

Странное чувство.

Словно передо мной стоит та самая Франческа Дирсти, и одновременно совсем другая девушка.

Нет больше того испуганного, тревожного оттенка во взгляде. Нет прежней скованности.

Что могло так повлиять? Тренировки? Иммерсия? Или истинная связь с драконом.

О последнем я стараюсь даже не думать. Закрываю кран и возвращаюсь в комнату.

На сборы почти нет времени, поэтому я быстро натягиваю форму.

Рианна подходит ко мне, на ходу подтягивая перчатку. Останавливается рядом, скользит взглядом по моему кителю и коротко кивает на ленту.

— Тебе идёт.

Я поднимаю на неё глаза. Мы с Рианной не пересекались со вчерашнего дня, так и не удалось поговорить. Даже вечером все судорожно повторяли материал за полгода, потому что сегодняшнее занятие ведёт не кто иной, как ректор.

А это совсем не шутки.

— Я не хотела, чтобы так получилось. И у меня нет таких заслуг, чтобы её носить, — говорю то, что хочу сказать ещё со вчерашнего дня.

Рианна пожимает плечом, будто в этом нет ничего необычного.

— Вчера её носила я. Сегодня — ты. Завтра — кто-то другой. Устав так работает. Заслуги, конечно, важны. Но, мы все здесь равны.

— Я попрошу главнокомандующего изменить решение.

— Не надо. Правда, — Рианна бросает взгляд на собравшихся девушек и понижает голос. — Мы обе знаем, почему Стрейн это сделал. Лучше довести всё до конца. Ничего страшного, можно потерпеть неделю.

В глазах Рианны мелькает едва заметная улыбка и кладёт руку мне на плечо.

— Ну что ж, командуй.

Мы выходим из казармы вместе с остальными.

Дождь моросит, плац уже забит курсантами.

Построение проходит быстро — команды сыплются одна за другой.

Но я почти как в авакуме.

Потому что знаю, кто ведёт сегодняшнее занятие, и уже чувствую тревожное внутреннее напряжение. Пытаюсь от него избавиться, сосредоточиться, но мысли сбиваются, а команды едва не путаются на языке.

И когда нас направляют к оружейному полигону с инвентарём и плащами, я вижу его.

Рэммел Морстейн стоит у края полигона, ожидая нашего появления. Следы иммерсии на плаще и сапогах выдают, что он только что спустился с неба.

По телу расползаются холодные мурашки.

Длинный чёрный мундир сидит на нём эффектно, поверх так же плащ. Знаки отличия тускло поблёскивают в холодном утреннем свете.

Тёмные волосы зачёсаны назад, но несколько упрямых прядей всё равно падают на лоб и даже дождь не портит их форму. Сведённые брови, тяжёлый взгляд, жёсткая линия смуглых скул, блестят от влаги.

И в тот момент, когда его глаза находят меня в строю, воздух в груди вдруг становится горячим.

Сердце с силой бьётся в тесноте грудной клетки.

Колени мгновенно слабеют, будто земля подо мной теряет твёрдость.

И чувствую, как под формой давит.

— Ну вот опять.

— Ты что-то сказала? — поворачивается ко мне Рианна.

— Нет, ничего, — отвечаю, втягивая в себя воздух. — Просто нервничаю.

— Оправдано, — кивает она, бросая взгляд на сурового ректора КАВИ.

А тем временем тепло медленно расползается по телу, словно чужое присутствие касается меня изнутри.

Я не смотрю на него, оставаясь со своим излюбленным невозмутимым выражением лица, но чувствую кожей его потоки иммерсии, не сдержанные никаким контуром.

Морстейн разворачивается и медленно идёт вдоль строя.

Я сжимаю пальцы в кулаки, слышу, как сердце бьётся быстрее его глухих шагов, отзывающихся по мокрому камню полигона.

И дело ведь не только в метке.

Я слишком хорошо знаю, как реагирует моё тело.

Он мужчина. Опасный, жёсткий, привыкший командовать. И, к моему проклятому несчастью, слишком красивый для собственного же душевного спокойствия.

Я чувствую это, ту тяжёлую, давящую мужскую силу, которая исходит от него, словно от раскалённого металла.

И именно это бесит меня больше всего.

Потому что какая-то часть меня реагирует на него слишком естественно, так, как может реагировать любая женщина на здорового сильного мужчину.

Я упрямо выпрямляю спину.

Нет. Это метка, заставляет думать так и испытывать этот коктейль чувств.

Дракон останавливается напротив меня.

Его взгляд скользит по моему лицу почти осязаемым прикосновением, а я упрямо смотрю перед собой — на ряды орденов на его мощной груди.

Весь взвод замер, ожидая распоряжений.

Но проклятый мерзавец молчит.

С козырька стекает вода, с наших чёрных плащей до колен хлещет, пробирая холодом под ткань.

А он не спешит. Сейчас он снова выставит меня перед всеми, заставит что-то делать, например иммерсировать, вынудит ощутить себя неловко.

Я чувствую, как Рианна скашивает на меня взгляд, как чуть сжимает пальцы, и внимание остальных курсантов липнет ко мне.

Рэммел Морстейн слишком явно выделяет меня. И это неправильно. Так нельзя.

Но ему, кажется, плевать. Плевать на всё — правила, уставы, порядки, собственную помолвку. Он буквально впивается в меня своим тёмным взглядом, давит им, не отпуская.

Ну иди же дальше, что тебе нужно от меня?

Я почти стону, не в силах больше выдерживать это напряжение, эту вязкую, липкую волну эмоций, от которой стягивает грудную клетку.

И дракон будто слышит мои мысли.

Наконец он отрывает от меня взгляд нехотя, с заметным усилием и переводит его на ровный ряд и гаркает прямо надо мной, своим сильным басом.

— Равняйсь!

Я вздрагиваю всем телом и инстинктивно подчиняюсь, как и все, резко поворачивая голову, выравниваясь в сторону академии.

— Смирно!

Замираю, чувствуя, как глухо бухает в груди сердце, как адреналин горячими толчками разгоняется по венам, отдаваясь в висках.

— Равняйсь! — взрывается голос в воздухе, грохочет над плацем, и даже дождь будто на секунду сдаёт под его командным тоном, не говоря уже о нас.

Занятие он не отменит из-за погоды, это очевидно.

Спины курсантов выпрямляются, плечи натягиваются до боли, подбородки резко уходят в сторону, строй стягивается в одну жёсткую линию.

Я смотрю на его спину. Вода стекает по его широким плечам, собирается в тёмные полосы на плаще, и он даже не шевелится, будто дождь его не касается.

Какой же он всё-таки… внушительный.

С таким командиром не страшно идти в бой.

Какая бы личная неприязнь во мне ни кипела, я не могу этого не признать. Он держит строй, людей ситуацию.

А себя не мог сдержать в тот вечер за ужином…

Он поворачивается.

— Смирно.

Выдерживает паузу, делает шаг вдоль ряда, и глухие удары сапог по мокрому камню отдаются в груди сильнее, чем в ушах.

— Равняйсь! — снова летит команда.

И снова курсанты синхронно подтягиваются, подстраиваются, ловят линию.

— Смирно.

Рэммел идёт вдоль ряда, я вижу изгиб шеи жёсткий, скулы напряжены, будто выточены.

— Равняйсь! — очередная команда.

— Смирно.

Останавливается обводи всех неудовлетворенным взглядом.

— Равняйсь!

Да чёрт, что он заладил?!

— Смирно.

Выдыхаю сквозь стиснутые зубы. И кажется, он будто нутром улавливает моё раздражение и назло продолжает.

— Равняйсь!

Медленно, мучительно медленно он ведёт взглядом по застывшим в стойке курсантам, добираясь до меня. Снова задерживается, давит, заставляя сердце сбиваться, колотиться неправильно, рвано.

— Смирно, — отдаёт команду и отворачивается, уводит взгляд в конец строя.

Нервы уже трещат по швам. Эта тренировка разогрела до предела, выжала, раскалила изнутри как и всех вокруг. И в ушах бесконечной чередой стоит его голос:

— Равняйсь!

— Равняйсь!

— Равняйсь!

Чтоб его!

— Так… — протягивает Рэммел Морстейн, медленно проходя вдоль строя, даже не повышая голос, но его слышат все. — Уже лучше, но не отработано до конца. Кто-то всё ещё отстаёт.

Он не смотрит на меня, но я кожей чувствую, что речь обо мне.

Стискиваю зубы до боли.

Фрэнс, спокойнее. Ты должна это вытерпеть.

Но как, когда справиться с чувствами практически невозможно!

— А теперь разбиваемся на группы, — голос становится снова жёстче. — На первый–второй рассчитайсь!

Каждый по очереди по строю говорит:

— Первый!

— Второй!

Голоса срываются, наслаиваются друг на друга.

Курсанты быстро делятся, и так оказывается, что я в паре с Кассандрой.

— Заняли позиции по секторам, — добавляет он. — Первый — ближний, второй — дальний. Дистанцию держим. Я не хочу потом разбираться, кто в кого стрелял.

Снова укол в мою сторону.

Курсанты даже не переглядываются, начинают двигаться быстрее, спешат занять места, звенит металл, щёлкают механизмы, глухо лязгают затворы.

Кто-то тихо ругается сквозь зубы, когда оружие выскальзывает из мокрых пальцев.

— Слушаем задачу. Один работает, другой следит, контролирует и делает замечания. Работаем на время, каждая пара делает шесть–двенадцать выстрелов на близкую и дальнюю дистанцию за пять минут, кто не укладывается — выбывает.

Третий сектор самый дальний, и он же самый сложный. Особенно для такой, как я, которая едва умеет держать ранжет.

Это мой провал. Я не справлюсь. Я подведу Кассандру.

Горло пересыхает, язык липнет к нёбу, и дождь, как назло, усиливается, холодными струями бьёт по лицу.

Кассандра начинает первой.

— Я беру три выстрела, сможешь сделать хотя бы два? — шепчет она мне.

— Не уверена, — честно признаюсь, и в этот момент ненавижу дракона всей душой.

— Приготовились, — его голос снова становится общим, холодным. — Проверка заряда.

Щёлк, щёлк, щёлк — разносится повсюду. Кассандра действует быстро, уверенно, отточенно, я только слежу за ней, цепляюсь за каждое движение, отмечая, что смогу повторить.

— По моей команде.

Кассандра занимает стойку, сжимая ранжет в руках перед собой, пальцы ложатся точно, уверенно.

— Огонь!

И в этот момент всё внутри у меня срывается вместе с первым выстрелом.

Кассандра делает на дальней неплохой выстрел, почти попадание, немного не дотянула прицела, но мне бы до её уровня. Я точно промажу.

Мы меняемся, она отходит, а я встаю на её место с ранжетом в руках. Оружие врезается в ладони тяжело, непривычно холодно. Металл скользит. Пальцы не сразу находят нужное положение, будто чужие.

Жду команду, но Морстейн не спешит, или мне кажется, что время вязнет, тянется безумно долго, пока мои мысли срываются вперёд.

Оранжевый маркер на корпусе смазывается под дождём.

Цепляюсь за него взглядом, напряжённо удерживая единственную чёткую точку в этом расплывающемся полигоне.

— Смена! Дальняя, ближняя дистанция — шаг вперёд!

Дыхание сбивается.

По команде поднимаю оружие. Руки дрожат. Капли срываются с козырька, бьют по стеклу прицела, и цель на мгновение расплывается, теряет контур. Я бы могла добавить иммерсии, но боюсь, что не справлюсь с контролем. Приходиться выбирать.

Чёрт. Как же сложно, но нужно торопиться.

Нажимаю на курок, ранжет срабатывает и жёстко бьёт в плечо, дуло уводит в сторону и пуля срывается, задевает самый край мишени и уходит мимо. Слышу, как кто-то рядом тоже стреляет, глухой хлопок рвёт воздух. Потом ещё один.

Растерянно перевожу взгляд на Кассандру, но надо отдать должное, на лице ни тени раздражения.

— Ты слишком спешишь, — бросает Кассандра.

Я киваю.

Снова разносится команда. И Кассандра даёт залп — не попадает. И кусает губы. Я одновременно пытаюсь понять, что она делает неправильно, но какой из меня стрелок, опыта — ноль.

И тут я вспоминаю, как держала ранжет Аурелия, когда я смотрела на неё снизу, стоя на коленях в луже. Воспоминания сбивает, заставляет тут же выкинуть это болезненное ощущение из памяти, но я заставляю себя сосредоточиться, возобновляя все детали. Она делала выстрел не на вдохе и не на резком выдохе, а в той короткой, почти незаметной паузе между ними.

— Стреляй, когда дыхание замирает, — говорю я Кассандре.

Кассандра скептически бросает на меня взгляд, прицеливается.

Я сглатываю, если она не попадёт в цель, то стрелять снова придётся мне, и тогда мы точно отстанем. Нервно сжимаю пальцы.

Оглушительный выстрел и… В цель!

Кассандра довольно приподнимает подбородок и одними губами произносит — “получилось!”.

Следующий выстрел и, снова попадание!

Я чуть сжимаю ноющее плечо. И перевожу взгляд в сторону дракона, чёрной фигуры на сером фоне.

Мурашки бегут по коже, когда я натыкаюсь на его каменное лицо, это напряжение в каждой линии.

— Темп держать. Не расслабляться, — командует.

И он не сводит с меня взгляда, будто говорит именно мне.

Трепет сжимается в животе непростительно откровенно в ответ на то, что видят мои глаза, что я почти не слышу последующие выстрелы грохочущие в воздухе где-то над полигоном.Будто вокруг никого нет, кроме меня и… его.

Кассандра на каком-то выстреле промахивается и я не успеваю понять причину, из-за того что отвлеклась. Быстро встаю на её место, прицеливаюсь и…

— Время вышло.

Не успела.

Так и стою в оглушительной тишине с ранжетом в руках под струями дождя, не нажав на спусковой курок. Разочарованно выдыхаю, как вдруг сзади накрывает тяжёлая тень.

Хочу обернуться, но рука Морстейна жёстко перехватывает мой локоть, фиксируя, не давая опустить ранжет, сжимая пальцы.

Тепло его ладони пробивается даже сквозь ткань, и по коже тут же проходит острая дрожь.

Тело уже отзывается быстрее, чем я успеваю это пресечь.

Сжимаю зубы. Напоминая себе, чтобы не реагировать, но кажется поздно. Он близко, на расстоянии одного дыхания.

Его пальцы едва заметно смещаются ниже, скользят с локтя по предплечью, медленно, уверенно, будто выверяя каждое движение.

Он накрывает мою кисть своей, ложась поверх пальцев, сжимающих холодный металл ранжета.

Контраст обжигает — его ладонь горячая, тяжёлая, и этот жар пробирается под кожу, сбивая пальцы на долю секунды.

Я сильнее впиваюсь в рукоять, возвращая внимание, будто отвоёвывая его обратно.

— Я сказал: время вышло, — его голос звучит у самого уха, низко, почти глухо. — Но не “отбой”, курсант. Вы плохо понимаете команды… — короткая пауза, и я почти чувствую, как его взгляд скользит по моей скуле. — А я уже решил, что вы подаёте надежды.

Он чуть сильнее сжимает локоть, будто проверяя, выдержу ли.

— Дождь, капитан, вас было плохо слышно.

Слышно его было, разумеется, хорошо, даже пронзительно хорошо — до нутра достало. Воздух резко выходит из лёгких, когда ботинок Рэммела Морстейна вклинивается между моих ног, толчком приказывая встать свободнее.

— Ноги шире, курсант.

Мои щёки вспыхивают. Почему это звучит так, будто он говорит вовсе не о стрельбе? Стыд топит, ведь на нас смотрит весь взвод. Хотя, это обычная практика, но не для меня!

Я бросаю взгляд на Кассандру, которая отошла чуть в сторону, но всё равно всё слышит, это было видно и по её изумлённо любопытным глазам.

Я сжимаю зубы и развожу ноги шире, стараясь выровнять стойку насколько это возможно рядом с ним. Ранжет тяжелеет в руках, ладони чуть скользят.

— Стойка — это основа, — холодно произносит он. — Завалишься — уведёт выстрел.

Я фиксирую корпус, переношу вес на обе ноги.

— Локти не зажимай.

Я ослабляю хватку, и прицеливаться становится не так напряжённо.

— Но не расслабляйся. Держи линию.

Держу, стиснув зубы.

— Дыхание ровнее, не сбивайся.

Да, что он ко мне прицепился?!

Он отступает, наконец выпуская меня. Я сразу теряю фокус и опору, но тут же нахожу нужное положение уже сама.

Напряжение в каждой мышце, и всё же не могу расслабить плечи, не получается.

— Огонь, — командует ровно.

Выстрел, один единственный на полигоне, пронизывает воздух. Пуля, удивительно, попадает в мишень. Но правда далеко от цели.

И я не понимаю, почему, ведь всё делаю так как нужно, почему он вообще всегда даёт мне только самые сложные задания, почему нельзя тренироваться на ближнее расстояние.

Это известно только одному Рэммелу Морстейну, который стоит сейчас у меня за спиной и буравит затылок.

— Необходимо тренироваться, очень долго и упорно, — слышу его голос, который обращён изо всех только ко мне.

Все курсанты молчат, наблюдая, как ректор строит зеленую курсантку.

Я чувствую стыд и злость. И не могу ничего с этим поделать — я обязана выполнять приказы, не вступая с этим в противоречие.

Но если бы я была обычной курсанткой! А не средством для показательной выволочки.

— Ещё раз, — отрезает Морстейн.

Я сжимаю ранжет сильнее, фиксирую прицел.

Выдох, и нажимаю на курок.

Мимо.

— Дёргаешь, — холодно. — Ещё.

Я стискиваю зубы, возвращаюсь в исходную точку. Плечи уже тянет, пальцы начинают ныть от напряжения.

Выдох.

Выстрел.

Снова мимо.

— Сосредоточенность где? Я не вижу. О чём вы думаете, курсант? Поблажки не будет, вы на поле боя, впереди враг, — его голос не повышается, но давит.

Я чувствую, как внутри начинает всё закипать.

— Огонь.

Пальцы уже сводит, плечи горят. Всё тело гудит от напряжения, как натянутая струна.

Я поднимаю ранжет.

Прицел дрожит. Резко втягиваю воздух.

“Замри, Фрэнс. И перестань думать о нём”, — приказываю себе.

Он ведь это и делает — доводит до предела, за которым либо срываешься, либо собираешься.

Я уже медленно тяну в себя воздух, выравниваю корпус, ловлю центр, вбиваю всё внимание в эту точку. И только туда.

Злость собирается внутри в один узкий, острый импульс.

Выстрел.

Центр!

Ура! Попала! Впервые! Радость кружит голову, и опьяняет даря крылья. Хочется повторить снова и снова. Но тишина расползается по полигону такая, что я в непонимании опускаю ранжет и оборачиваюсь.

Нет, я не ждала какой-то эмоции на его безупречно каменном лице, но это глубокое молчание имело больше значения, чем какая-либо похвала.

Дракон отрывает от меня взгляд и обводит им курсантов, которые находились до сих пор на своих позициях в молчаливом ожидании. Но их лица были удивлены и даже радостных.

— Закончим на этом, — говорит Рэммел, и я слышу как его голос неуловимо меняется, кажется, стал чуть мягче. — Повторим на следующем занятии.

— Строимся, — командует он уже всем.

Курсанты зашевелились, принимаясь складывать ранжеты.

— Молодчина, — хвалит Рианна, застёгивая ремни, вставая вместе со мной в шеренгу.

Взять пару месяцев назад вряд ли бы у меня вообще получился хотя бы один выстрел.

Услышав всплески луж от ботинок, я поворачиваюсь.

Через полигон почти бегом приближается один из служащих, по форме — это из главного ректорского корпуса.

Я настораживаюсь, потому что шёл он именно к дракону.

— Майор, — начинает, беспокойно сглатывая тугой ком. — Курсант Аурелия Лебланд…

Воздух будто замирает.

— В травмпункте.

Я отчётливо услышала имя своей сестры, нет, слух меня не обманул, хотя, наверное, я бы предпочла иначе.

Перевожу взгляд на Рэммела, жадно ловя его реакцию, малейшую. С курсантом что-то произошло, обычное явление в военной академии, курсант может запросто получить перелом. Но, если бы это был кто-то другой, а не курсант авангарда, лучшая ученица и будущая невеста самого ректора.

Сглатываю, осознавая, что жду теперь его действие: поручит что-то офицеру или займётся вопросом сам.

— Я подойду, после окончания занятия, — коротко бросает он офицеру.

Я не двигаюсь, смотрю только на него.

На то, как он разворачивается.

На то, как сдерживает себя.

Челюсть Морстейна сжимается, взгляд темнеет. Обычно когда гневается.

— Занятие окончено, — говорит вдруг он и отступает.

Я смотрю ему в спину, забываясь, где нахожусь. Он уходит к Аурелии. Понимаю, что это с его стороны, возможно, правильно. Даже когда я была в медпункте, ректор навещал меня, но кто я, а кто Аурелия — законная невеста, с которой он помолвлен.

Только где-то внутри всё равно жжёт неприятное чувство, от которого мне никак не избавиться.

Сжимаю тяжёлый ранжет и поворачиваюсь к мишени, куда я только недавно попала в самую цель, и радость от победы бесследно исчезает. Я проигрываю прямо сейчас. Пьянящее чувство управления контролем размывается, как земля от луж.

Ладно. Нужно заняться важным. Снимаю приклад, разбирая ранжет и отправляя в чехол, перекидываю за плечи.

Рэммел Морстейн

Я направляюсь прямиком в кабинет Вальдкройцер.

Дверь была приоткрыта, и я замедлил шаг, уловив разговор.

— Освобождение на несколько дней не требуется, — доноситься голос Аурелии. — Я вернусь к занятиям завтра.

— Курсант, — мягче, чем обычно, отвечает Вальдкройцер, — связки должны восстановиться. Если вы продолжите нагрузку, есть риск усугубить травму.

— И пусть.

— Тогда хотя бы снизьте интенсивность, — настаивает врач.

— Я справлюсь без ваших рекомендаций, — огрызается.

Толкаю дверь и вхожу обозначая своё присутствие.

Разговор обрывается сразу.

Лицо Аурелии бледное, черные локоны волос выбились из идеальной причёски, оттеняют замазанные косметикой тёмные круги под глазами.

В последний раз я видел её после допроса, когда она передала мне листы дневника своей сестры.

— Рэммел, — вырывает моё имя, и чуть приподнимается с кушетки, но морщиться, когда наступает на поврежденную ногу.

Вальдкройцер отходит чуть в сторону не мешая.

— Почему ты игнорируешь предписание врача? — спрашиваю рассматривая её ногу, с отвёрнутой до колена штаниной.

— Не хочу пропускать занятия.

— Можешь сделать регенерацию.

— Мой накопитель был изъят, если ты забыл.

— Внутренний резерв.

— Я так тренировалась, что у меня почти нет сил. Я сильно переживала за последний дни, и сон плохой.

Я бросаю взгляд на офицера.

— Мне нужно сходить за лекарствами, майор, — говорит она и проходит к двери.

Аурелия сердито вздыхает, склоняясь над своим коленом.

Подступаю ближе, чтобы удобнее рассмотреть повреждённое место.

Кожа светлая, только в области колена заметна припухлость. Сжимаю пальцами чуть выше повреждения, проверяя сустав.

Аурелия едва заметно напрягается, но не издаёт ни звука.

Я задерживаю взгляд на линии её голени.

Идеальные формы, но меня они сейчас совсем не трогают.

Только золотистые пряди, соскальзывающие вперёд, чуть влажная кожа после дождя.

И этот упрямый, злой, но чертовски живой взгляд.

Он вспыхивает резко, как выстрел.

Всплеск восторга, когда она попадает в цель.

Я ловлю себя на том, что хочу видеть это снова. И ещё.

Повторять.

Жадно наблюдать.

Пить её эмоции до дна, без остатка.

Это выходит за рамки правил. Моих собственных.

Она курсантка.Её не должно быть в моей голове.

Но она не спрашивает, просачивается, цепляется и остаётся.

В самые неподходящие моменты.

Сжимаю сильнее, фиксируя сустав.

Мягкая ткань травмированных мышц и суставов отзывается мгновенно сопротивлением, затем поддаётся, выравнивается.

Аурелия делает короткий вдох, пальцы её на кушетке сжимаются, но она тут же берёт себя в руки.

Я заканчиваю, убирая ладонь.

— Можешь вернуться к занятиям через пару часов, — бросаю ровно. — Но только без перегрузки сегодня. Слушай, что говорит врач.

Она смотрит на меня с улыбкой. Которая не вызывает ничего, совершенно.

— Хорошо, — говорит она и протягивает руку.

Берёт мою ладонь и касается пальцев.

— Я понимаю, что ты злишься на меня. Я сознаю свою вину. Просто эта Франческа, она всё время крутится у тебя под ногами. Я ревную Рэммел, и мне кажется справедливо. Мы почти не видимся, не разговариваем, понимаешь?

Она гладит мягкой подушечкой металлический ободок.

И меня накрывает глухое раздражение.

Раньше я считал, что она могла бы быть мягче, ловил себя на мысли, что, возможно, она такой и станет.

Но сейчас понимаю — это ей не идёт.

Её уязвимость, её слабость раздражают.

Они кажутся неестественными и надуманными. Не такими, как у Дирсти. Не теми, что проникают под кожу и тянут за собой вглубь.

— Ревность — не повод устраивать сцены. Особенно здесь, — смотрю в глаза.

В холодных глубинах плещется непонимание, темные брови хмурятся.

— И принимай снотворное, если не можешь заснуть. Мне пора идти.

Я разворачиваюсь к выходу.

— Рэммел.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь сразу.

— Мой отец собирает ужин, — продолжает она тем же спокойным тоном. — Мы давно не собирались вместе.

Она делает короткую паузу.

— Я думаю, тебе стоит прийти.

Я поворачиваю голову.

Взгляд её прямой, в нём нет просьбы, как всегда она не просит, а предлагает, как нечто само собой разумеющееся.

— Так что скажешь?