22

Достаю с полки сразу несколько стопок писем и иду к столику, устраиваюсь на диване.

Письма были военными, и в основном это просьбы о переводе, донесения с границы, списки погибших, отчёты о драконьих вылетах, выцветшие уведомления о наградах и похоронах.

Всё это в разные годы и двадцатилетней давности. Когда в столице был кризис.

Но среди них попадались и личные, очень короткие, нервные, будто написанные человеком, который боялся, что письмо перехватят.

Я читала всё подряд: рапорты, старые приказы, письма с обломанными печатями, списки раненых, погибших, пропавших.

Странно. В этом доме хранили всё. Даже уведомления о смерти людей, которых уже никто не помнил. Даже выцветшие списки, где чернила расползлись от сырости.

Но о моём появлении здесь почти ничего.

Будто меня не нашли, а просто забрали как ребёнка, не относящегося к этой семье.

Пока среди этого пыльного хлама не увидела знакомую фамилию на пухлом от бумаг конверте.

Подпись — Кристиан Лебланд, мой дядя.

Пальцы пронимает какое-то прохладное волнение, не жду я раскрываю его. Внутри сразу несколько писем.

Дядя писал с фронта своему брату. Ничего особенного, это были короткие сообщения о том, как обстоят дела в штабе.

Насколько я помню, Кристиан погиб достаточно молодым, но успевшим получить звание генерала. И это чувствовалось в последних его сообщениях.

И одна заметка привлекает моё внимание с коротким посланием:

«Мои намерения серьёзны, и я не собираюсь от них отказываться. Что бы ни говорили в штабе и в комиссии, это не грязный слух и не ошибка молодости. Я вернусь в Левиндор и сам всё решу.

До моего возвращения сделай всё возможное, чтобы заглушить разговоры. Особенно — о её положении».

И всё. Ни фамилий, ни пояснений…

Я замираю с отрывком бумаги в руках. Среди официальных и сухих писем это короткое явно чувствовалось напряжение и давление, и личным, даже через время.

Я знаю, что дядя не вернулся в Левиндор живым.

Быстро переворачиваю лист и смотрю на дату…

Дата совпадала с той самой неделей, когда Кристиан Лебланд погиб на границе.

Через три дня после этого письма…

Я смотрю на цифры, и почему-то пальцы начинают неметь, а внутри растёт ощущение, что кто-то много лет назад очень аккуратно закрыл дверь, а я сейчас впервые нашла щель.

Делаю вдох.

— Так о каком скандале речь?

Я сам всё решу…

Смотрю ещё несколько секунд и сворачиваю лист бумаги, прячу во внутренний карман своего кителя.

Продолжаю свои поиски. И снова грамоты, заключение и прочее, прочее, пока в не постучали. В дверь резко стучат.

— Секунду, — говорю я и торопливо начинаю складывать всё обратно.

Быстро собираю конверты и папки и возвращаю на полку.

Поправил китель выхожу в дверь.

— Ужин, леди, — оповещает горничная.

Пришлось спуститься в столовую.

Отца до сих пор не было, чему я была благодарна всем высшим силам.

Ужинала я, разумеется, в одиночестве, но аппетита не было, а глубокое чувство чего-то сверлящего не дает покоя.

Вспоминаю разговор с Морстейном, и внутри будто тучи сгущаются.

Зачем я наговорила ему всего. Теперь он, наверное, не захочет встреч со мной.

Но так оно будет и лучше, разве нет, Френс?

Умом все понимаю, но внутри такая яма, что аппетит испортится окончательно.

Адъютант ректора ждёт, а я тут засиживаюсь.

Смотрю на часы, делая глоток томатного сока из стакана, собираюсь выходить из-за стола, но тут натыкаюсь снова на портрет своего дяди.

Светлые волосы зачесанные волной назад, открывая молодое и волевое лицо.

Сердце сживается от мысли, что он погиб таким молодым.

Осознание, что его жизнь оборвалась, и осталось какое-то незавершенное дело, заставляет замереть на секунду.

Отец точно знает больше.

В этом доме вообще все знали больше меня. Даже стены, кажется, знали. Даже эти проклятые портреты.

А я — нет.

Я только носила фамилию Лебланд и должна была быть благодарна, что мне её вообще дали.

Бесполезно что-то вытягивать из Альберта Лебланда. Он не считает нужным делиться со мной прошлым, не раз давал мне это понять.

Я встаю со стула, откладывая салфетку, беру китель со спинки стула надеваю, всовывая руки в рукава, но взгляд возвращается снова на портретную фотографию.

Тишина повисает в столовой на миг.

Почему он висит в стороне?

Не над камином, не рядом с основателями рода, не среди наградных портретов.

А здесь. На боковой стене, почти в тени.

Для генерала слишком скромно.

Сама не знаю, что делаю, но ноги заставляют меня направить к портрету.

Вблизи дядя будто живой, глаза такие, будто насквозь видят.

Оглядываю рамку, она металлического цвета.

Протягиваю руку и касаюсь её, чувствуя под пальцами холод.

— Интересно, какого она года?

Окидываю целиком, но нигде не вижу пометок.

Беру ее с полки.

Тяжёлая довольно.

Я переворачиваю, чтобы найти надписи и удивленно приподнимаю брови.

На обратной стороне рамы между деревянными планками была вставлена узкая полоска бумаги.

Я облизываю пересохшие губы и бросаю взгляд на дверь. В коридоре тихо, но от этого только тревожнее. Кажется, стоит мне сейчас дотронуться до находки, и кто-нибудь обязательно войдёт.

Но пальцы уже подцепляют край.

Я вытаскиваю полоску и разворачиваю.

На ней всего несколько символов.

Шифр.

Цифры и знаки, выписанные ровным, почти военным почерком.

Я медленно поднимаю взгляд.

И только теперь замечаю за портретом тёмный прямоугольник в стене.

Сейф.

Он был скрыт так аккуратно, что без снятой рамы я бы ни за что его не увидела.

Сердце ударяет куда-то в горло, когда я открываю дверцу и пред глазами металлический корпус и набор кнопок.

Я снова смотрю на шифр. Потом на дверной проём. Потом на сейф.

Пальцы дрожат, когда я ввожу код, нервная дрожь скользит по позвоночнику.

Внезапно механизм внутри тихо щёлкает.

Дверца поддаётся.

Я замираю, даже не дышу.

Внутри нет ни бумаг, ни драгоценностей, ни оружия. Только маленький тёмный накопитель в защитном футляре.

Снова смотрю на дверь и осторожно беру накопитель в руки.

На корпусе едва заметная метка секретного сектора. И инициалы “К.Л”.

Кристиан Лебланд.

Я сглатываю и, сжав накопитель, быстро прячу в карман кителя. Закрываю сейф и ставлю портрет обратно.

* * *

Уже в мобиле я достаю свои находки и снова смотрю на узкую полоску с шифром, написанную рукой дяди. Потом перевожу взгляд на тёмный накопитель в защитном футляре.

Что, если он тоже связан с Кристианом Лебландом?

Наверняка. Ведь инициалы его.

Иначе зачем прятать код в портрете дяди, а сам сейф за его рамой?

Накопитель будто жжёт пальцы. И видно, что выполнен старой модели, более громоздкий и тяжёлый, чем мой.

Как же хочется узнать, что внутри.

Надеюсь, отец не обнаружит пропажу.

— Вы грустны. Что-то случилось? — вдруг спрашивает Алекс, прерывая мои размышления.

Я поднимаю взгляд и ловлю его глаза в зеркале.

— Просто устала немного, — отвечаю и снова смотрю на футляр.

— Или есть какие-то проблемы? Может, я могу ещё помочь? — не отступает он.

Я прикусываю губу.

Сказать?

Алекс кажется человеком, которому можно доверять. Спокойный. Осторожный. Не из тех, кто побежит докладывать всем подряд.

Но он всё равно адъютант ректора.

А я только что вынесла из чужого архива вещь, которую прятали десятки лет.

Если ошибусь — накопитель заберут. И я снова останусь ни с чем.

— Есть один накопитель, — всё-таки говорю я и сжимаю футляр сильнее. — Я нашла его в архиве. Он был в скрытом сейфе…

Александр поворачивает руль, но я знаю, что он слушает меня.

Мобиль выезжает на главную дорогу, правда, в темноте уже ничего не разобрать.

Я уже ожидаю, что скажет, что я не должна была брать вещи, и ещё хуже, что воровка, но напрасно.

— Покажите.

Подумав ещё секунду, протягиваю футляр.

Он одной рукой держит руль, другой принимает накопитель и рассматривает его несколько секунд.

— Старый образец, — говорит Алекс уже без улыбки. — Но защита не бытовая.

— Что это значит?

— Если обычный архивный носитель — его можно считать почти где угодно. Если родовой — нужен доступ по крови. Если стратегический…

Он замолкает и снова смотрит на метку на корпусе.

— Тогда лучше сначала понять, кто его хозяин.

Ну вот я так и знала. Поэтому отец его просто отложил. Бесполезно пытаться. Выходит, зря я его забрала. Теперь это просто бесполезная вещь.

— Хозяина нет давно в живых, — с сожалением смыкаю губы.

Я опускаю плечи и откидываюсь на спинку сидения.

— Хм… — Алекс снова подносит накопитель ближе к глазам. — Корпус старого образца. Но код…

— Родовой? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё сжимается.

— Нет. Стратегический, — говорит Алекс. — Если он из секретного сектора, по нему можно сделать запрос.

И вроде бы новость хорошая. Только кто у меня этот запрос примет? Тут нужны полномочия.

— Если хотите, оставьте это мне, — вдруг предлагает Алекс, снова включая поворотник. — Я осторожно узнаю.

Я поднимаю на него взгляд.

— Вы можете?

Он смотрит на меня через зеркало, и у уголков глаз появляются морщинки смеха.

— Я много чего могу, Франческа. Особенно если никто об этом не узнает. Пусть это пока будет нашим маленьким нарушением порядка. И Морстейну не говорите. Ректор и так считает, что я слишком любопытный.

— Обещаю, — отвечаю я, ликуя внутри от мысли, что ещё есть шанс узнать, что там.

Алекс подмигивает и убирает накопитель во внутренний карман форменного пальто. Не кладёт на полку и не бросает на сиденье, а прячет надёжно, от посторонних глаз.

В ворота военной академии мы въезжаем уже в темноте. До отбоя ещё несколько часов.

Попрощавшись с Александром, я направляюсь к казармам.

Воздух влажный, кажется, здесь только что пролил дождь, и за полигонами сверкает молния. А следом доносится раскатистый гром, заставляя меня поторопиться.

Но едва дохожу до ворот, как из тени отделяется от высокой ограды чья-то фигура.

Иммерсия вспыхивает мгновенно — золотое свечение проносится по кистям, но я тут же сжимаю пальцы и гашу его. Этого хватило, чтобы понять, что это девушка.

Одна. И что она тут делает? Словно ожидая моего появления? Может это…

— Мейрин? — зову я.

Фигура делает шаг под фонарь.

И кровь отливает от лица.

Аурелия.

На ней тёмное пальто, туфли и чулки, черные волосы убраны идеально гладко, будто она не случайно вышла на ночной холод, а ждала здесь давно. И именно меня.

Её взгляд скользит по моему лицу, по вороту кителя.

— Поговорим, сестра? — произносит она.

Я приподнимаю подбородок и бросаю взгляд в сторону входа, мысленно прокладывая себе путь. Не знаю, что от неё ожидать, Аурелия совершенно непредсказуема.

А после всего, что произошло между мной и ректором, трудно оставаться рядом с ней в полном спокойствии.

— Извини, но мне нужно в казармы. У меня много дел. Если ты хочешь поговорить, то приходи днём.

Я разворачиваюсь, чтобы идти.

— Боишься меня? — бросает с ледяной ухмылкой.

— Правильно, что боишься, неблагодарная дрянь.

Я задерживаю дыхание, а по спине проносится неприятный холодок. Но что мне её бояться? В конце концов, что теперь она может сделать мне? Напасть? Но я могу дать ей отпор. А если дойдёт до полной иммерсии? Вот тут у меня начинаются уже проблемы — я не готова к этому.

— Не смей меня оскорблять, — спокойно предупреждаю.

— Не оскорблять потаскуху? — усмехается она.

Она провоцирует, очевидно, хочет вывести на эмоции.

— Потаскуху, которая отдалась за место, чтобы учиться здесь, — делает шаг вперёд, чуть обходя меня со стороны, отрезая путь к казармам.

У меня даже горло свело спазмом, чтобы не сказать ей о метке, бросить ей это в лицо. Закрыть ей рот раз и навсегда. Сказать, что она на Рэммела не имеет права, как женщина. И никогда не имела.

Морстейн мой. Мой во всех отношениях и в постели в том числе.

— Одно я могу сказать точно, — произношу я, делаю шаг к ней навстречу. Впервые я это делаю, не убегаю и не прячусь, а смотрю ей в глаза.

— Он не любит тебя.

По бледной щеке сестры проходит мелкая дрожь, она прищуривает в гневе влажные глаза и поджимает дрогнувшие губы.

— Гадина, грязная потаскуха.

И тут я понимаю, что она бессильна. Это осознание накатывает приятной волной. Она не может заставить ректора любить её. И никогда не сможет. Отчасти мне её даже жаль. Ведь изначально она была обречена. Аурелия никогда не получит от дракона взаимных чувств. Их брак был бы несчастен, он не сделал бы её той, какой она себе представляет. Но, увы, ради того, чтобы получить своё несмотря ни на что, сестра не признает это никогда.

Именно поэтому она не отступает. Аурелии Лебланд больно это признать.

Иммерсия опасно скользит по её коже тёмно-синими всполохами, зрачки сужаются, заставляя меня приготовиться, но сестра прикрывает веки и успокаивающе втягивает через нос воздух.

— Ты ничего не понимаешь, — произносит она вкрадчиво. — Ты думаешь, если он затащил тебя в постель, это что-то значит? Ты для него слабость, — продолжает Аурелия, и в её голосе прорезается ненависть, она её уже не прячет. — Ошибка. Грязный порыв. То, что мужчина позволяет себе перед тем, как вернуться к правильной женщине.

Я сжимаю пальцы в кулаки.

— Ты, Франческа Дирсти, наивная дура, как была ею, так и осталась.

Она улыбается мерзко и отвратительно.

— Вернётся он ко мне, на ком он обязан жениться. К той, кто подходит ему по крови, по имени, по положению. А ты кто? Приютский подкидыш. Ошибка нашей семьи. Девчонка, которой дали кусок хлеба. И… что в итоге? Помолвка не отменена.

Она поднимает руку, демонстрируя помолвочное кольцо.

— Видишь? Видишь это? — тычет в лицо. — Или ты думаешь, что, если вы сосались за спинами у всех, он выбрал тебя?

Она замолкает, поднося ладонь к своему лицу, и беззвучно издаёт смешок.

— Какая же ты тупица, Франческа, отъявленная низкосортная дешёвка. Рано или поздно ты ему надоешь, как только он тобой насытится. Поэтому лучше тебе самой отступить и сохранить остатки гордости, пока он тебя не выкинул за стены академии, как собаку.

Сердце бьётся где-то в горле. Зерно сомнения всё-таки падает куда-то вглубь. И пускает свои отравленные щупальца в сердце.

Делаю вдох.

Не поддавайся ей, Фрэнс.

— А что, если в его жизни появится истинная, что ты тогда сделаешь? — вырывается в порыве вопрос.

Аурелия застывает на миг, и, кажется, в полумраке бледнеет ещё сильнее, бросая на меня тёмный острый взгляд.

Аурелия медленно убирает руку от лица и смотрит на меня так, как на полнейшую идиотку.

— Боже, а я-то думаю, что у тебя хоть что-то есть в мозгу, а тут влажные мечты конченой тупицы. То-то ты расписывала целые эпосы в своём дневнике и сама же в них поверила. Истинная, — короткий смех, — ты…

Она начинает откровенно гоготать, сгибаясь в поясе.

— Ой, я не могу, истинная, ха-ха, я сейчас просто описаюсь от смеха.

Я сжимаю пальцы в кулак. И понимаю, что бесполезно. Да если увидит собственными глазами не поверит, скажет, как и прошлый раз, что я её сама себе нарисовала.

— Истинная, вы слышали?! — вдруг выкрикивает она, будто и правда кто-то был рядом.

Я вздрагиваю и смотрю по сторонам. На курсы, стену, дорогу и темнеющую арку. Её действительно могли услышать. А я не хочу.

Я разворачиваюсь, но Аурелия жёстко перехватывает меня за локоть.

Вздрагиваю, смотрю на пальцы, вцепившиеся в меня мёртвой хваткой.

— Ты веришь в любовь, да? Но она заканчивается там, где начинается постель. Только похоть, только жажда, а потом пустота, обыденные дни и ты, к которой он теряет интерес с каждым днём. Любовь — это миф, выдумка таких дурочек, как ты. Драконьи браки — это про власть, про имя, силу и положение. Здесь нет чувств. Холодность в обмен на бесконечные измены, улыбка на лице, пока он разглядывает чужое тело. Он эталон, мечта каждой, Франческа. Ты правда думаешь, что он разрушит помолвку, договорённости, имя, положение — ради постельной слабости? Не смеши меня. Мужчины возвращаются туда, где им выгодно.

Всё внутри каменеет от её слов. Я рассматриваю её лицо и вижу ледяную статую, которая не может себе позволить чувства. Аурелия действительно не знает, что это такое, когда в груди пламя, а в сердце не умещается то, о чём хочется кричать на весь мир при виде глаз того, кто открывает в тебе целый мир.

Я открываю рот, чтобы это сказать, но шаги за спиной не дают мне этого сделать.

Тишина возникает резко. Так резко, что даже Аурелия перестаёт улыбаться.

— Жаль, что ты так думаешь, Аурелия.

Я резко оборачиваюсь.

Рэммел Морстейн стоит позади меня.

Стоит неподвижно с заведенными за спину руками, так же, как на плацу или перед строем.

Глубокие тени делают черты его лица ещё жёстче, а чёрный мундир словно впитывает весь свет вокруг. Только выглаженная белоснежная рубашка выделяется светлым пятном, резко оттеняя его загорелую кожу.

Он не смотрит на меня.

Его взгляд направлен поверх моего плеча, прямо на Аурелию.

И в этом взгляде нет ни удивления, ни раздражения. Только холодная, молчаливая внимательность. Так, будто Лебланд старшую он увидел с другой стороны, с той, о которой не подозревал.

А вот сколько он мог слышать? Как давно он подошёл?

Я нервно сглатываю и чуть отступаю в сторону.

— Рэммел, что ты тут делаешь? — спрашивает Аурелия сломанным голосом.

Морстейн поворачивает голову, смотря в сторону казарм, и делает неспешный шаг.

— Не ожидал услышать от тебя что-то подобное, — его голос звучит настолько холодно, что я ёжусь. — У меня другое понимание отношений и брака.

Лицо Аурелии кажется, я вижу, как её пробирает мелкая дрожь.

Дракон делает ещё шаг, вставая рядом, я отвожу взгляд.

— Извините, майор, позвольте идти?

Некрасиво, если я стану свидетелем их разговора.

— Останься, — останавливает Рэммел, едва я делаю шаг.

— Пусть идёт, Рэммел, — протестует Аурелия.

— Нет.

Короткое жесткое слово, заставляет меня стоять на месте и не шевелится, но следом он добавляет:

— Ты останешься здесь Франческа.

— Я думал над тем, какой женой ты станешь для меня, Аурелия, — продолжает он, переводя на неё взгляд. — Думал не день и не два. Несколько лет ты учишься в академии. Несколько лет показываешь лучшие результаты. Дисциплина, выдержка, происхождение, безупречная репутация. На бумаге ты подходишь идеально.

Он делает паузу.

И эта пауза становится тяжелее любого физического давления.

— Но было одно, чего я всё никак не мог понять.

Аурелия бледнеет, но молчит.

— Какая ты внутри, — произносит Морстейн ровно. — Не перед преподавателями. Не перед моими офицерами. Не перед отцом. Не перед теми, кому ты привыкла показывать правильное лицо. А на самом деле.

Он делает шаг ближе, а мне почему-то становится труднее дышать.

— Сегодня я увидел.

Аурелия дёргает подбородком, будто хочет возразить, но Морстейн не даёт ей вставить ни слова.

— Я увидел женщину, которая считает чувства слабостью. Любовь — глупостью. Боль другого человека — чем-то незначительным, если это удобно ей самой. И я должен спросить себя, Аурелия: что такая женщина принесёт в мой дом?

Его голос остаётся леденяще спокойным.

— Какой женой ты будешь? Той, что станет стоять рядом? Или той, что будет считать брак сделкой, а мужа — ступенью? Какой матерью ты станешь нашим детям? Чему ты их научишь?

У Аурелии дрожат губы, но она всё ещё держит спину ровно.

— Рэммел… перестань.

— Я командую людьми, Аурелия. Я видел жестокость. Видел страх. Видел трусость. Видел хладнокровие на поле боя. Но есть разница между выдержкой и пустотой. Между силой и жестокостью. Между достоинством и гордыней. Ты врала мне в лицо уже много раз, на некоторое твое вранье я закрывал глаза. Но ты продолжаешь это делать. На том плацу это ты применила стратегическое оружие на безоружном. За кого ты меня принимаешь?

Эта была последней каплей.

Он смотрит на неё так, будто перед ним уже не невеста, а ошибка, которую он наконец разглядел.

— Рэммел, не надо, я… Я сказала это случайно, это просто вырвалось и… Извини.

Даже сейчас она пытается уйти от ответа. Выворачиваясь как всегда привыкла это делать.

— Я расторгаю помолвку.

Слова звучат как гром, обрушившийся с неба.

Я замираю, не веря в услышанное.

На миг мне даже кажется, что я ослышалась. Что это не могло прозвучать здесь, при мне. Что такие решения не принимают одним ровным, холодным голосом посреди вечернего сумрака.

Но лицо Морстейна остаётся свое решение принято окончательно.

— Что? — роняет сестра. — Что ты сказал? Ты не можешь… Мы столько лет были бок о бок. Я ждала… И ты вот так, одним словом, это… — она качает головой, пытаясь справиться с эмоциями.

Я сжимаю пальцы в кулаки, унимая в душе бурю.

И я вспоминаю всё.

Тот злополучный день. Её пальцы на моей рубашке. Резкий треск ткани. Смех вокруг. Чужие взгляды, от которых хотелось провалиться под землю. И лицо Аурелии такое красивое, холодное, почти равнодушное.

Она тогда не просто унизила меня.

Она показала всем, что со мной можно так.

Что я никто. Ошибка в их доме. Приютская девчонка, которую можно поставить на место одним оскорблением.

Она нисколько мне не сочувствовала. Она жестоко со мной расправилась, не жалея, не думая, что причиняет мне боль. Ей было всё равно, несмотря на то, что мы были родные по крови.

В любви, как и в бою, нельзя ждать пощады от того, кто уже однажды ударил в самое больное место.

А теперь я стою здесь и слышу, как рушится её уверенность.

И мне должно быть стыдно за это чувство.

Но мне не стыдно.

Потому что впервые за долгое время справедливость не проходит мимо меня.

Теперь Морстейн всё понял и видит, какая она на самом деле. Какая она черствая внутри, холодная, не имеющая сердце.

— Завтра я сообщу твоему отцу, — заключает он.

Аурелия делает с шумом вдох.

— Лучше тебе не делать этого.

Голос Аурелии меняется. В нём больше нет ни дрожи, ни растерянности. Только холод. Тот самый ледяной ядовитый холод, который слышит теперь он.

Морстейн даже не моргает.

— Это угроза?

Аурелия выпрямляется. Медленно. Будто снова собирает себя по частям и возвращает на лицо привычную маску.

— Ты прекрасно знаешь, что наши семьи связаны не только словом. Там договоры. Обязательства. Интересы. Ты не мальчишка, чтобы одним резким решением перечеркнуть годы договорённостей. Тебе ведь это тоже выгодно, не так ли?

Я перевожу взгляд на Морстейна.

Его лицо под блестящим чёрным козырьком неподвижно. Он просто смотрит на Аурелию сверху вниз с ледяным спокойствием.

А я вдруг понимаю, что в этом разговоре есть ещё один слой тайн о которых я не знаю. Никто не знает.

Что за интересы?

Почему это должно быть выгодно ему?

Что Морстейн получал от этого брака?

И самое главное — я проглатываю подступивший ком — почему отказывается сейчас, так спокойно, будто уже давно поставил на кон всё?

— Это не отменяет того, что я только что сказал.

У Аурелии дёргается мускул на лице.

— Не отменяет? — тихо переспрашивает она. — Ты уверен?

Морстейн молчит несколько секунд.

Тишина становится такой плотной, что мне хочется отступить, исчезнуть, не слышать этого разговора. Но его приказ всё ещё держит меня на месте крепче любых оков.

Да о чем она говорит?

— После того, что я услышал сегодня, — произносит он наконец, — я понял, что между нами ничего не было. Были расчёт, привычка и удобство.

Аурелия бледнеет.

— Ты пожалеешь.

Он делает шаг ближе. Просто занимает пространство так, как делает это всегда, привыкшая командовать.

— Я не отменю свое решение.

— Тогда я всем, слышишь всем скажу, из-за кого ты это сделал! — бросает она, и её взгляд режет меня, как лезвие. — Будет скандал. Ректор расторгает помолвку ради приютской, — выплевывает она, как нечто что-то грязное, что марает ее язык.

И тут она ищет повод лишний раз меня оскорбить, её уверенность, что я навсегда останусь ниже, грязнее, недостойнее.

Я хочу сказать, что я не приютская. Что у меня есть родители и имя. Имя которое я возможно в скором времени лишусь…

И говорить не выходит.

Горло перехватывает так сильно, что я только сжимаю пальцы ещё крепче, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Ты не произнесёшь её имени. Франческа здесь ни при чём.

Я резко поднимаю на него взгляд.

Франческа.

Он произносит моё имя спокойно и твердо, так, будто возвращает ему достоинство обратно после того, как Аурелия попыталась растоптать.

И от этого внутри что-то болезненно сжимается.

Я не знаю, что чувствую сильнее: облегчение, страх или невозможное, почти пугающее тепло.

Рэммел Морстейн не отдаёт ей на растерзание Франческу Дирсти…

Просто ставит границу.

Такую ясную, что даже Аурелия на миг теряет дар речи.

Но следом в её глазах вспыхивает настоящая ярость.

— Мой отец этого так не оставит.

— Передай ему, что я буду ждать его завтра утром.

Аурелия морщится, будто всё ещё не может принять его ответ. Но в какой-то момент отступает, делает шаг в сторону, обходит дракона и уходит прочь.

Вечерний сумрак скрывает её фигуру быстро, будто её и не было.

Но после неё остаётся холод.

Остаются её слова. И угрозы.

Морстейн несколько минут стоит неподвижно.

Я тоже не двигаюсь.

Кажется, если сейчас сделаю хотя бы вдох громче обычного, всё это станет настоящим окончательно. Его расторгнутая помолвка. Угроза Аурелии. Моё имя, которое вдруг оказалось в центре статусных фамилий.

Я хочу сказать что-то.

Поблагодарить? Извиниться? Спросить, зачем он это сделал?

Но слова не выдаёт горло.

Рэммел поворачивает голову в мою сторону.