23

Рэммел поворачивает голову в мою сторону.

Я мужественно выдерживаю его взгляд.

После Аурелии в воздухе всё ещё стоит холод, такой плотный, что кажется, его можно вдохнуть и порезать горло изнутри.

Её слова не исчезли. Они остались между нами, как обломки стекла под ногами.

Ректор расторгает помолвку ради приютской...

Поверить в это не могу.

Я сжимаю пальцы сильнее.

— Вы не должны были этого делать, — произношу я хрипло.

Морстейн смотрит на меня несколько секунд.

Так, будто слышит в моём голосе не только слова, но и всё, что я пытаюсь спрятать за ними — страх.

— Я должен был сделать это давно.

Я облизываю губы, понимая, что сказать больше нечего.

В полутьме его жёсткие скулы, тень от козырька, губы, сжатые в ровную линию, — всё говорит о том, что решение стоило ему чего-то важного. О чём я пока не знаю.

А затем он поворачивается ко мне всем корпусом и задаёт простой вопрос:

— Ты когда-нибудь гуляла по академии в грозу, Дирсти?

Я прищуриваюсь, пытаясь найти подвох, но приятное тепло всё равно поднимается где-то под рёбрами. Оно неуместное после того, что только что произошло.

Я смотрю в сторону чёрного неба с редкими вспышками и втягиваю запах приближающейся грозы.

Ещё недавно мне было не по себе, но сейчас не страшно. Рядом с ним…

Я снова перевожу взгляд на Морстейна.

— Ещё не приходилось, майор.

— Тогда, — он коротким жестом указывает вперёд, — предлагаю исправить.

Я несколько секунд смотрю на него, не двигаясь.

Он только что отказался от помолвки с моей сестрой. Вот так. Одним решением. Одним холодным, окончательным голосом разорвал то, что связывало их несколько лет.

Неужели это правда?

Да, он это сделал.

Но это не значит, что Рэммел Морстейн сделает другой выбор.

И сделает ли вообще — мне неизвестно.

А сейчас он просто приглашает меня на прогулку, как ни в чём не бывало. Что-то должно сейчас решиться, что должно было давно, чувствуют кожей.

Я должна бы радоваться.

Наверное.

Но радость не приходит. Вместо неё внутри поднимается что-то тяжёлое, нервное, почти болезненное. Потому что я слишком хорошо выучила своё место, приютское прошлое, которое не смыть, которое в крови. Рядом с Аурелией я всегда была второй, её тенью. Девочкой на побегушках, которой пользовались все.

А теперь Морстейн будто сдвинул меня с этого места.

И я не понимаю, куда.

Ближе к себе?

Или какую-то пропасть?

Я качаю головой, но всё-таки шагаю к нему.

Морстейн ведёт меня дальше от казарм в сторону ректорского корпуса, туда, где не встретить курантов.

Мы молчим, слушая приближающиеся раскаты грома.

— Как твоя поездка к отцу? — спрашивает вдруг он. — Что-нибудь удалось узнать?

Я прикусываю губу.

Сказать про накопитель, который передала его адъютанту?

Нет уж. Не сейчас.

Морстейн и так слишком легко входит в те места моей жизни, где я ещё вчера было просто и понятно. А сейчас уверенно берёт на себя то, с чем я привыкла справляться сама. И от этого одновременно становится легче и страшнее.

Не хочу привыкать к его помощи. Ещё хуже — начну ждать его защиты.

А я не уверена, что имею право на такую надежду.

— Его не было дома, — отвечаю наконец.

— Хорошо. Значит, я сам с ним поговорю.

Я хочу возразить.

Сказать, что не надо. Что это моя семья и мои проблемы.

Но смотрю на его профиль в полутьме и понимаю: бесполезно.

Морстейн уже решил.

— О чём говорила Аурелия? — перевожу тему разговора. — О каких интересах? Или это секрет?

Вопрос звучит спокойнее, чем я чувствую внутри себя, он будто зудит на языке.

Все эти семейные договоры, выгоды, интересы и прочее слишком далеки от моей жизни, где годами приходилось думать не о фамильных перспективах, а о том, как пережить очередной день и не дать себя сломать.

Но меня беспокоит то, что Аурелия не просила, она угрожала.

Говорила с ним так, будто имела право. Будто знала о Морстейне что-то такое, что позволяло ей не бояться даже его, дракона, мужчину, который только что поставил её на место одним словом.

Хочу понять почему. Потому что если у неё всё ещё есть оружие против него, значит, ничего не закончилось.

И мне тревожно вовсе не за себя…

Морстейн долго не отвечает.

И, кажется, не собирается.

Его молчание начинает давить сильнее, чем ветер.

Я понимаю: он знает ответ. Просто не хочет отдавать его мне сразу.

А значит, там правда есть что-то важное.

Только смотрит вперёд, шагая неторопливо, будто его совсем не волнует, что небо над академией вот-вот прорвётся ливнем.

Или волнует, но не настолько, чтобы свернуть с дороги.

Как и всё остальное сегодня.

В ответ этой мысли налетает ледяной колючий ветер. Он взметает мои волосы, забирается под воротник кителя и пробегает по спине таким холодом, что я невольно втягиваю голову в плечи.

А внутри снова растёт тревога.

Фуражку едва не срывает с головы. Я успеваю прижать её ладонью, другой рукой приподнимаю воротник, пытаясь закрыться от ветра, но это почти не помогает. Ночная прохлада уже пробралась под одежду. Пальцы быстро леденеют, кожа на руках покрывается мурашками, а между лопаток проходит мелкая дрожь.

Я стараюсь не показывать, что замёрзла.

Почему-то кажется важным выдержать хотя бы это. Не дать ему ещё один повод увидеть, насколько я сейчас растеряна.

Но Морстейн всё равно замечает.

Конечно, замечает.

Он вообще слишком многое замечает в последнее время, даже то, что я сама хотела бы спрятать поглубже.

Он останавливается так резко, что я делаю ещё шаг и только потом оборачиваюсь.

— Замёрзла?

— Нет, — спешу ответить.

Его взгляд опускается на мои пальцы, вцепившиеся в воротник.

Морстейн ничего не говорит.

Просто расстёгивает мундир.

Я не сразу понимаю, что он делает. Только когда тяжёлая чёрная ткань соскальзывает с его плеч, сердце почему-то сбивается.

— Не надо, — вырывается у меня.

— Дирсти.

В этом коротком обращении почему-то возражать больше не хочется.

Одного моего имени оказывается достаточно, чтобы снять оборону.

Он подходит ближе и накидывает мундир мне на плечи.

На миг он оказывается совсем рядом. Так близко, что ветер будто исчезает, заслонённый его телом.

Я вижу белую рубашку под расстёгнутым мундиром, тёмную линию ремня и его пальцы, поправляющие ткань у моего плеча.

Мундир ложится тяжело, почти властно, закрывая меня от ветра сразу целиком. От неё пахнет холодным воздухом и Морстейном. Тепло ещё держится внутри подкладки.

Я сжимаю края мундира пальцами.

Рэммел не спешит отступать, касается светлой пряди волос, что ложиться на чёрный мундир, и взгляд дракона темнеет, становится глубже. Опаснее и с какой-то мучительной долей.

— Ты красивая, Франческа Дирсти, тебе идёт чёрный цвет.

Чёрный цвет, цвет драконьих крыльев. Его цвет, Морстейна. Цвет мундира, власти, Авангарда, той самой высоты, до которой мне всегда будто нельзя будет дотянуться.

И сейчас он лежит на моих плечах так, будто я имею на него право.

Я замираю, в то время как сердце начинает горячо биться. Потому что… Потому что в первые слышу от него такое признание. Не тупица приютская, которую можно поставить в строй последней и забыть.

Красивая.

С каких пор он начал считать меня такой?

Но следующие слова повергают меня в настоящий ступор, когда Рэммел поднимает взгляд от волос к моим глазам.

— Я переведу тебя в Авангард.

Сердце, кажется, пропускает удар.

Потом ещё один.

— Что?

Ветер будто вырывает из меня остатки тепла.

Я смотрю на него и не понимаю, что страшнее: то, что он это сказал, или то, что в его голосе нет ни капли сомнения.

— Ты сильная драконица, способная на сильную иммерсию. Ты переросла место, куда тебя поставили. Ты способна ставить щиты и нейтрализовать иммерсию тренированных драконов.

Я моргаю часто-часто. А потом отвожу взгляд и отворачиваюсь, сжимая мундир с такой силой, что белеют костяшки на пальцах.

— Это невозможно, — отвечаю, — там учиться моя сестра, как это будет выглядеть? К тому же я не подготовлена. Вы ошибаетесь, майор.

Одно дело услышать, как Морстейн отказывается от неё.

Совсем другое — каждый день стоять с ней в одном строю.

Под её взглядом, давящим молчанием и ненавистью.

Да как он вообще себе это представляет? Что тогда будет? Что скажут офицеры? Курсанты? Все?

Что я попала туда только через постель.

Им плевать на то, через что я прошла, чтобы держаться здесь, они не знают моей боли, моей жертвы. Ничего не знают, что я выдержала.

И они будут правы, потому что это действительно выглядит так, как бы горько это было не признавать.

Эта мысль режет хуже ножа.

Потому что если меня переведут сейчас, после моего перевода в красную зону, после отчисления сильнейшего курсанта, после увольнение офицера, расторгнутой помолвки — никто уже не станет смотреть на мои результаты.

— Твое место там.

Раскат грома заставляет меня вздрогнуть и задрожать. Гроза будто отвечает за меня громче слов, которые я не решаюсь произнести.

За спиной ещё секунду стоит тишина, но в следующий момент руки майора ложатся на мои плечи, гладят их и сжимают меня так сильно, что через это прикосновение я чувствую его волю и непоколебимое решение, которое я не в силах оспорить.

А ещё страсть и огонь, который разгорается с чудовищной силой между нами, который может поглотить и сжечь до тла.

Вот что я чувствую в тот момент.

В глазах темнеет и становится теперь жарко.

— Не бойся, Франческа, — голос Морстейна пугающе ровный и спокойный. — Никто не посмеет ничего сказать, кто это сделает, будет отстранён от академии или отчислен.

Я стискиваю зубы, поворачиваюсь и со злостью бросаю, наверное, опрометчивые слова:

— Вы не в себе!

Прозвучало резко, что звон после стоит громкий.

Я сжимаю губы, наблюдая, как меняется лицо дракона, становится тяжёлым взгляд, челюсти как будто высечены из гранита.

В следующий миг он рывком притягивает меня к себе. И склоняется надо мной так, что его губы оказывает на опасно близком расстоянии, а глаза чернее этой бездны над его головой.

— Да, я не в себе, из-за тебя, Дирсти, — его голос срывает.

Он обхватывает мое лицо, впивается своими губами в мои. В таком остром жадном поцелуе, который полностью обезоруживает меня.

— И если ты думаешь, что я позволю тебе снова прятаться, ты ошибаешься.

Я пытаюсь вздохнуть, но горячие губы дракона такие властные и жадные до моих, что я прикрываю ресницы, чувствуя, как опора из-под ног уходит. А мир уплывает.

Он такой горячий, страстный, обезумевший. И мой… в этот момент.

Дракон академии мой.

Не Аурелии.

Мой.

Мои глаза от чего становятся влажными и горячими, только потоки холодного воздуха обжигают их. В нос ударяет резкий запах озона — металлический, чистый, тревожный. Так пахнет воздух за мгновение до удара молнии.

Волоски на руках поднимаются дыбом, будто сама гроза проходит по коже.

А потом яркая вспышка, и я распахиваю глаза от удивления.

На этот короткий миг мир становится белым и безжалостно чётким: мокрые камни, рваные кроны деревьев, его лицо страшно спокойное для человека, у которого за спиной раскрываются крылья.

Я вздрагиваю от испуга и под вставшей передо мной уже не мужчиной, а опасного, безумно опасного хищника в обличии человека.

Колени слабеют так резко, что я едва не оседаю на месте.

А потом всё снова погружается в темноту, только обхваты сильных рук и глубокий голос.

— Держись, курсант.

Я не успеваю спросить — за что именно.

Он хватает меня так крепко, что рывок срывает фуражку с моей головы. Я даже не успеваю пожалеть о ней. Мы взмываем в небо. Земля исчезает из-под ног мгновенно.

Желудок проваливается вниз, дыхание срывается, руки сами хватаю его за шею, лишь бы не сорваться в эту чёрную высоту.

Ветер бьёт в лицо так яростно, что губы немеют, ресницы тут же становятся мокрыми, а слёзы проступают не от страха, а от силы полёта, взбивает волосы, в лицо хлынула морось дождя, сорвавшаяся с деревьев, над которыми дракон меня поднимает.

Я не понимаю, что происходит, мои глаза совсем увлажнились, и через пелену я ничего не вижу, только слышу хлопок крыльев и оглушительный шелест ветра.

Чёрт! Куда он меня несёт?

Но совершенно точно, что во всём этом грозовом шторме, куда меня швырнула иммерсия дракона, Рэммел Морстейн — единственное безопасное место.

Я уже не смотрю никуда, уткнувшись в его шею от ветра и мороси начинающегося дождя.

Мы летим над академией под сотрящающим громом неба, которое оглушает и пронизывает до самого копчика.

Трепет перед его силой переплетается с горячим, необъяснимым восторгом.

Страх должен заставить потребовать вернуть на землю, в укрытие, но я не могу даже пошевелиться, вырываю клочки пугающего неба через спутанные волосы и взмах темных мощных крыльев, забыв, как дышать.

В Рэммеле сейчас только тёмная, подавляющая мощь, рядом с которой я чувствую себя хрупкой до беспомощности.

И всё же внутри вместе с трепетом поднимается что-то другое. Горячее, дикое восхищение. Гроза может уничтожить меня в одно мгновение, но отвести взгляд всё равно невозможно.

Я не знаю, сколько мы летели, кажется, недолго, но перед глазами пролетает целая вечность.

Морстейн разворачивается, и тяжестью мы падаем вниз так, что сердце немеет.

Я вижу огни, смазанные дождём, и прямоугольные башни военного бастиона по периметру.

Мы снижаем прямо на открытую каменную поверхность, обнесённую парапетом.

Рэммел расправляет крылья, смягчая наше падение, так что он плавно приземляется на каменный плац крыши.

Он такой спокойный, уверенный и опытный в полёте, а у меня сердце чуть не выскакивает из груди.

Морстейн ставит на каменный пол. Росчерк молнии освещает его лицо и эти гигантские тёмные крылья, которые он не убирает.

Я не отступаю, всё ещё чувствуя невесомость в теле и лёгкое головокружение, касаюсь его груди.

Боже, какой он был сейчас красивый, чудовищно красивый. Белая рубашка прилипла к его горячему телу, очерчивая мышцы развитого до идеала мужского тела. Тёмные мокрые пряди спадают ему на лоб, мокрая смуглая кожа блестит под светом ближних сигнальных огней и вспышек молний. В глазах чернота, глубокая, в которой можно потерять часть себя.

— Страшно было? — спрашивает он.

— С учётом того, что это был мой первый полёт, я ещё неплохо держалась, — справедливо замечаю, усмехаясь.

Рэммел молчит, ни на секунду не сводя с меня взгляда.

Наверное, я выгляжу ужасно. Влажные волосы прилипают к щекам, и наверное похожи на копну соломы. Дыхание всё ещё сбивается, зато одежда под его мундиром почти сухая. Сам мундир по-прежнему лежит на моих плечах, тяжёлый, пропитанный его теплом и запахом.

Я всё-таки убираю ладони с его глубоко вздымающейся груди и только теперь осматриваюсь.

Он принёс меня на высокую каменную площадку над академией. Отсюда видны мокрые крыши корпусов, чернеющие на горизонте башни и далёкие вспышки молний, разрывающие небо.

— Почему именно сюда?

— Здесь нас никто не потревожит.

Я перевожу на горизонт, и внутри возникает почти болезненное желание снова оказаться в воздух.

— А человек вообще может привыкнуть к этому? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от неба. — К высоте. К полёту. К ощущению, что под ногами больше ничего нет.

— Может.

Я поворачиваюсь к нему.

— И перестать бояться?

Его взгляд медленно проходит по моему лицу.

— Нет. Страх не исчезает. Ты учишься им управлять.

Несколько долгих секунд он смотрит на меня так, словно уже принял решение, о котором я ещё ничего не знаю.

— Я буду учить тебя иммерсировать, Франческа.

Я замираю и сглатываю.

Отступаю от майора и подхожу к краю, заглядываю вниз.

Полигон кажется маленьким квадратом, плац — тёмной полосой. Дождь проваливается в эту глубину и исчезает.

В солнечном сплетении немеет.

— Я не смогу, это слишком высоко, — натягиваю на плечи плотнее мундир.

Рэммел подходит ближе. Его присутствие касается моей спины.

— Я буду рядом, разбиться не позволю.

Я снова смотрю вниз. Конечно, научиться иммерсировать в полёте, держаться в воздухе — это сверхумение, который я могу получить от самого ректора академии.

Мой накопитель всегда оставался полупустым. Почти всю силу, необходимую для иммерсии, я отдавала Аурелии.

Ликия и Эдит тоже иногда позволяли себе расправить крылья за спинами офицеров, хотя отдельных занятий по полётам у нас не было. Иммерсия входила в общую программу подготовки, но лишь как вспомогательная дисциплина.

Да и разве они летали по-настоящему?

Максимум, на что хватало их запаса — подняться на несколько метров над землёй и недолго продержаться в воздухе.

Так что никто из нас ещё не знал настоящего полёта.

Я кладу ладони на мокрый и холодный камень.

В пехоте занятия по иммерсии были направлены совсем на другое: быстро выпустить крылья, смягчить падение, преодолеть препятствие, уйти от удара или ненадолго подняться над строем. Нас учили использовать драконью силу в наземном бою, а не часами держаться в небе.

В отличие от лётных, чья подготовка полностью строилась вокруг полёта. Они учились набирать высоту, входить в воздушные потоки, маневрировать на скорости, совершать резкие развороты и удерживать крылья раскрытыми до полного истощения.

Для них небо было полем боя.

И только Авангард включал в себя всё, все составляющие. В том числе и полную иммерсию, на которую способны единицы.

Я вздрагиваю, когда рука Морстейна ложиться поверх моей, накрывая пальцы.

Какой же он горячий, просто обжечься можно!

— Прежде чем мы начнём, запомни несколько правил, — произносит он у самого моего уха.

От его низкого голоса по спине проходит новая дрожь.

— Не раскрывай крылья без моей команды. Не пытайся сразу набрать высоту и не расходуй силу одним рывком. Почувствуешь слабость, головокружение или потерю связи с крыльями — говоришь сразу. Не тогда, когда уже начнёшь падать.

Я сглатываю и киваю.

— В воздухе ты не совершаешь резких движений. Не смотришь вниз во время первого подъёма. Не споришь со мной и выполняешь приказ сразу, Франческа. Без вопросов и задержек.

Я вижу, как иммерсия покрывает его кисть чёрной энергетической материей, которая пронизывает меня вибрацией.

Это выглядит пугающе красиво. Чёрная материя считается самой редкой и опасной.

Он чуть сжимает мою бледную мокрую ладонь.

— Главное правило, — произносит он ещё тише. — Пока мы в воздухе, ты доверяешь мне полностью.

Я отрываю взгляд от наших рук, и на миг меня берёт сомнение. Не вызовет ли это появление метки?

Очень рискованно, Фрэнс.

Хотя, пора уже начать доверять себе, если я смогла удержать ее до сих пор, то смогу и сейчас.

— Хорошо, я готова, майор, — отвечаю и высвободил руку, снимаю с плеч мундир.

— Нет, оденься.

Не позволяет Рэммел его снять. И буквально засовывает руки в рукава.

— Ветер холодный.

Но дело же не в ветре, майор? Вам просто этого хочется.

Иммерсии, которую я направляю в позвоночник, горячим потоком быстро стекает по лопаткам, рукам и шее.

Сдерживаемой энергии становится слишком тесно внутри моего тела.

Её столько, стоило только позволить…

Я даже пугаюсь, как быстро формируется энергия в крылья, так, будто делала это уже сотню раз.

За спиной полыхнуло золотом, освещая лицо Рэммела.

Золотые блики скользнули по чёрным прядям волос, вспыхнули в глазах и легли на острые скулы, отчего он на мгновение стал похож не на человека, а на древнего бога, принявшего человеческий облик.

Я вижу, как меняется его взгляд.

Зрачки сужаются, цепляясь за то, что раскрывается за моей спиной, и в привычной сдержанности впервые проступает что-то живое. Восхищение, почти голодный интерес.

Воздух вокруг нас дрожит от жара. Дождевые капли, попадая в золотое сияние, вспыхивают брызгами. Влажный воздух становится густым, горячим, пахнет мокрым камнем, грозой.

По лицу Рэммела течёт вода. Она скользит по виску, по скуле, срывается с подбородка, но он будто не замечает ни дождя, ни ветра.

Только меня.

Жаркое сияние всё ярче отражается в черных глазах, растекается по лицу, и мне вдруг становится трудно понять, от чего сильнее сбивается дыхание — от рождающихся крыльев, от ледяной воды или от того, как он сейчас на меня смотрит.

Иммерсионная материя клубятся за моей спиной, собираясь в длинные костяные дуги. Между ними натягивается полупрозрачная перепонка, формируясь стремительно, так что теперь я чувствую каждое движение, каждую новую мышцу, которой секунду назад у меня не существовало.

Теперь я и крылья — одно целое.

Распахиваю их, и порыв воздуха едва не сбивает меня с ног.

Ох!

Рэммел удерживает меня, обхватив за талию.

Его рука перемещается на мой локоть, а потом к кисти.

— Используй иммерсию в управлении, — напоминает он.

Я делаю вдох, пытаясь унять волнение, и направляю силу вниз, к земле, разводя крылья осторожнее.

Но в них сразу врезается ветер.

Ледяной, тяжёлый от дождя, он ударяет под перепонки с такой силой, что меня разворачивает боком вырывая из рук Морстейна.

Подошвы проезжают по камню, я врезаюсь в ограждающий башню барьер, с размаху, что могла бы сломать запросто пару рёбер, но смягчаю иммерсией удар воздушной подушкой.

Мир резко кренится, и перед глазами распахивается чёрная пропасть.

Испуганно моргаю, собираясь с мыслями.

Не смотреть вниз, значит.

Я судорожно вдыхаю и вскидываю взгляд на изломанное молниями небо.

Гром сотрясает воздух.

Он грохочет совсем над нами, что камень под моими ладонями вздрагивает, проходит сквозь грудную клетку и отдаётся в костях.

Дыхание выбивает из лёгких, а страх на мгновение сковывает всё тело. Я перестаю чувствовать пальцы.

Только холодные струи воды на лице, бешеный стук сердца и огромные крылья за спиной.

Я осторожно поднимаюсь на парапет, удерживая равновесие, но перед самым краем всё-таки оборачиваюсь.

Морстейн стоит всего в нескольких шагах и смотрит.

В его взгляде нет ни сомнения, только спокойная, тяжёлая уверенность в том, что я справлюсь.

И я начинаю верить в себя.

Улыбаюсь ему коротко. И Морстейн жадно ловит мою улыбку. Но улыбка моя гаснет, ведь невозможно поверить в происходящее. Вдруг это закончится?

Я быстро поворачиваюсь к обрыву и сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, прогоняю дурные мысли.

Сердце колотится где-то у горла.

Но я остаюсь стоять.

Чувствую не только тяжесть крыльев, но и воздух под ними.

Он живой. Рвущийся, непокорный. Толкает снизу, проваливается под одним крылом, тут же бьёт в другое.

Я не спешу их раскрыть подстраиваюсь осторожно, почти на ощупь, ловлю каждый поток, позволяю ему пройти вдоль перепонок.

На несколько секунд мне кажется, что я поймала равновесие.

Я начинаю расправлять крылья, только именно в этот миг новый порыв срывает меня с парапета.

Я вскрикиваю и отчаянно взмахивая крыльями взмываю в небо с такой неожиданной силой, что пугаюсь.

Дождь хлестнул по лицу. Ветер рванул волосы, забрасывает их в глаза и рот. Мокрый мундир Рэммела хлопает по бедрам, но я уже почти не чувствую холода.

Только силу. Только небо.

Чудовищный, почти болезненный восторг.

Он захватывает меня до самого нутра, вспыхивает огнём вдоль позвоночника и растекается под кожей. Жар становится таким сильным, что зрение меняется само собой.

Глаза иммерсируют.

Тьма вокруг сразу отступает. Я начинаю различать каждую каплю дождя, каждый изгиб облаков, белые жилы молний, разрывающие небо. Теперь они не слепят. Не кажутся такими далёкими и опасными.

Наоборот.

Мне чудится, будто эта гроза узнаёт меня.

Будто я сама стала её частью.

Кажется, теперь я понимаю, что Рэммел называл прогулкой в грозу. Не страх перед ней, а слияние.

Дыхание прерывается.

Очередная молния вспарывает облака, и порыв сметает меня в сторону, и в тот же миг Рэммел оказывается передо со мной.

Ловит, заслоняет собой сверкающую черноту. Его фигура вырастает между мной и грозой, она тёмная, неподвижная, будто даже эта буря не способна сдвинуть его с места. Он принимает на спину удар ветра и перехватывает меня за плечи прежде, чем новый порыв успевает опрокинуть.

Мы падаем вниз, и, как и в прошлый раз, Рэммел взмахивает крыльями чуть позже, приземлятся плавно на крышу обратно.

Почувствовав опору под ногами, я выдыхаю. И вся дрожу.

— Ты молодец, Дирсти. Давай снова, — говорит он, не злится, даже и не дает время для передышки и испуга.

Колени дрожат, крылья тянет к земле от тяжести, а мышцы вдоль позвоночника горят так, будто я удерживала ими весь собственный вес.

— Не борись с ветром, — произносит он, и его голос каким-то образом прорывается сквозь гром. — Почувствуй, куда он тебя ведёт.

Его ладонь скользит по моему животу поверх кителя.

— И заставь его нести тебя туда, куда нужно тебе.

— Поняла, — слизываю с губ капли дождя.

Снова поднимаюсь шагом на парапет, с помощью крыльев чуть взлетев.

На этот раз я не спешу, и уже не так страшно.

Закрываю глаза и заставляю себя почувствовать воздух, который обтекает моё тело, игнорируя остальное. Он давит на левое крыло сильнее, скользит вдоль перепонки и пытается развернуть меня боком, как в прошлый раз.

Но теперь я знаю, что будет.

Чуть опускаю левое крыло, правое разворачиваю навстречу потоку и только после этого направляю силу вниз.

Золото вспыхивает под кожей.

Земля отталкивает меня.

На мгновение внутри всё обрывается, но я не дёргаюсь. Не машу крыльями вслепую. Просто позволяю ветру войти под них.

И он подхватывает меня.

Дождь ударяет в лицо, мундир рвётся на ветру, а меня впервые не разворачивает.

Я держусь.

Сама.

Осторожно меняю угол крыльев, подстраиваясь под новый порыв. Дождь лупит по перепонкам крыльев, оглушает вместе со всплеском радости. Воздух проходит по поверхности кожи плотной волной, поднимая меня ещё выше.

В животе всё сжимается от высоты, но страх уже не парализует. Он становится жизненно острее.

Я делаю медленный взмах и чувствую, как каждое движение отзывается вдоль позвоночника. Как напрягаются незнакомые мышцы. Как воздух сопротивляется, а потом уступает.

Меня несёт вперёд.

Я разворачиваю одно крыло, ловлю боковой поток и впервые сама меняю направление. Получается неловко, но зато я не теряю равновесие.

Из груди вырывается короткий, почти неверящий смех. И смахивая с глаз потоки дождя, который только усилился.

Парю сквозь дождь и раскаты грома, позволяя краям вспыхивать изредка иммерсией при каждом взмахе, освещая чёрное небо.

Рэммел держится рядом.

Он не касается меня, но я чувствую его присутствие в небе так же ясно, как ветер под крыльями. Его силуэт и пятно белой рубашки появляется сбоку, легко рассекая бурю.

— Не теряй высоту, — командует он.

Я сильнее расправляю крылья, ловлю восходящий поток и поднимаюсь ещё выше.

На этот раз всё получается.

Я снижаюсь, огибая серого каменного монстра — главную башню Авангарда.

Внизу раскрывается плац.

Тот самый, по которому я каждое утро маршировала в красной зоне, стирая ноги до крови. Где Морстейн стоял перед строем, следил за каждым моим шагом и снова приказывал начать сначала, когда я уже едва чувствовала собственные ступни. Когда я ненавидела его всей кожей за это.

Теперь он далеко внизу.

Я пролетаю над полигоном, где Аурелия перед всеми поставила меня на колени и заставила просить прощения. Одно воспоминание об этом до сих пор обжигает изнутри, но сейчас я смотрю на то место сверху.

Не снизу вверх.

Не с колен.

А с головокружительной высоты.

Дальше остаётся стрельбище. Там я впервые научилась не вздрагивать перед выстрелом. Сжимала оружие окоченевшими пальцами, промахивалась, снова заряжала и стреляла, пока пули наконец не начали входить точно в центр мишени.

Я помню каждое падение.

Каждый приказ.

Каждое утро, когда хотелось не вставать. Каждый вечер, когда тело болело так, что я не могла уснуть. Каждую секунду, когда мне казалось, что Авангард медленно перемалывает меня и однажды от меня ничего не останется.

Но я осталась.

Больше того — я лечу над всем, что должно было меня сломать, сбросить вниз, на самое дно пропасти.

Ветер треплет волосы, дождь стекает по губам, крылья гибко распахиваются за спиной, и внутри вдруг становится тесно от одного простого осознания.

Я всё это делала не зря.

Ради этой минуты.

А теперь подо мной весь Авангард, такой крохотный. Даже смешно.

Рэммел даёт команду развернуться, когда мы долетаем до территории учебных корпусов.

Снова к башне, самой высокой в бастионе Авангарда. Она чёрным столбом врезается в грозовое небо, а на вершине ветер яростно треплет флаг академии. Тёмное полотнище натягивается под гнётом бури, и вышитый на нём дракон то исчезает в складках, то расправляется во всю длину, будто пытается сорваться с ткани и взлететь вместе с нами.

Морстейн опускается на парапет так легко, будто сходит не с неба, а с парадной лестницы.

Разворачивается ко мне и ловит за талию в тот самый миг, когда я, ещё не до конца справившись с крыльями, спрыгиваю с каменного выступа прямо к нему.

Его руки смыкаются вокруг меня крепко, безошибочно.

Я упираюсь ладонями в его грудь и чувствую под ними тяжёлые удары сердца. Сильные. Мощные. Почти такие же, как порывы ветра, рвущие огромный флаг за его спиной.

На мгновение мы просто смотрим друг на друга.

Дождь хлещет по лицу, стекает с волос, забивается за ворот. Над башней грохочет гром, золотые крылья ещё дрожат за моей спиной от напряжения, а внутри всё продолжает лететь куда-то вниз.

Морстейн делает шаг, потеснив меня к барьеру.

Моя поясница упирается в мокрый камень, так что я выгибаюсь.

Он прижимает меня к парапету всем телом и впивается в губы без единого слова, без предупреждения, будто этот поцелуй тоже был частью приказа, который я должна выполнить.

Из груди вырывается сдавленный вдох.

Всё, что только что переполняло меня — страх, восторг, бешеная свобода полёта, огонь вдоль позвоночника — срывается разом и уходит в него.

В его руки.

В его рот.

Я безоговорочно поддаюсь, запрокидываю голову и опускаю мокрые ресницы, когда его ненасытные горячие губы срываются к моей шее и снова возвращаются к моим губам.

Обхватывает мой мокрый затылок, и я позволяю себе обмякнуть в его объятиях, чувствуя на языке вкус дождя, жар его дыхания и ту яростную жадность, с которой он забирает мой поцелуй, словно всё это время только сдерживал себя.

Он отстраняется, обхватывая моё лицо, пронизывая взглядом.

— Моя Франческа… Если бы я знал, что найду рядом с тобой, не отдал бы тебе ни одного дня этой проклятой дистанции.

Я смотрю в его глаза и не верю, что слышу это. Ни одного дня?

Большой палец медленно скользит по моей щеке, собирая дождевую воду, задерживается у уголка губ, а потом опускается на подбородок.

В его глазах уже нет прежнего спокойствия. Там тёмный, тяжёлый голод, от которого живот поджимается, и тяжелеет тело.

Пальцы Морстейна скользят ниже, гладя шею, мокрый ворот. Цепляются за галстук и стягивает его вниз, ослабляя узел. Он обхватывает воротник кителя вместе с рубашкой и безжалостно дёргает, пуговицы отскакивают, а горячие пальцы тут же обжигают грудь. Чуть сжимают.

Я бесстыдно глажу ладонями ещё сильную шею, пронизываю мокрые волосы на затылке, сжимаю и притягиваю его обратно к своим губам.

Я целую первой их так же жадно и ненасытно, как он меня, почти зло, вкладывая в этот поцелуй всё то, что так долго запрещала себе чувствовать.

Рэммел тяжело выдыхает мне в рот.

Этот звук обжигает сильнее его рук.

Я провожу ладонями по его груди, чувствуя под мокрой рубашкой напряжённые мышцы и тяжёлые удары сердца. Добираюсь до воротника, дёргаю его на себя, заставляя прижаться ещё теснее.

Мне мало.

Мало его рта, его тепла, его тяжести между моих ног. Я хочу утолить это саднящее чувство, заставляющее меня стонать.

Заглядываю ему в глаза, капли тёмной воды срываются с его прядей, спадающих на глаза, по скулам перекатываются желваки.

— Тогда перестаньте терять время, майор, — отвечаю сквозь туман в голове.

На этом вся его выдержка заканчивается.

Морстейн снова накрывает мои губы, безумно жадно, глубоко, уже без попытки сдержать силу вторгаясь в мой рот языком.

Я едва успеваю вдохнуть, когда его чёрные крылья с тяжёлым шелестом смыкаются вокруг нас.

Небо исчезает.

— Держись крепче, Франческа, — трёт большим пальцем мой набухший, ноющий от желания сосок. — Этот полёт будет совсем другим.

Молнии проступают сквозь перепонки тусклыми белыми жилами, на миг освещая густую сеть сосудов и костяные дуги над нами.

Я вытягиваю свои крылья вниз, закрывая наши ноги. И теперь мы полностью ограждены ото всего. Становится тепло, хоть и влажно.

Слышно только шелест и колыхание флага где-то над нами.

Мы не двигаемся несколько минут, прислушиваясь к звукам, согреваясь дыханиями.

Рэммел наклоняется и собирает губами влагу на моей щеке. С его волос капает дождевая вода.

Я не знаю, что он имел в виду, говоря о другом полёте, но, кажется, начинаю догадываться, когда Морстейн позволяет иммерсии проступить на коже лица, руках, шее.

Заворожённо слежу за её движением в сильном теле дракона.

Он управляет ею безупречно.

И я следую его примеру, будто моё тело само знает, что нужно делать.

Золотая материя проносится по венам, проступает под кожей тонкими светящимися следами. Вместе с ним приходит жар, мышцы становятся сильнее, а каждое прикосновение ощущается острее.

Морстейн захватывает мои губы и, не отрываясь от них, расстёгивает ремень моих брюк.

Я вздрагиваю от предвкушения чего-то чрезвычайно нового.

Пряжка тихо звякает.

Его ладони скользят мне на бёдра и одним уверенным движением стягивают брюки вниз. Мне приходится оторваться от его губ, чтобы переступить через ткань, но Морстейн тут же притягивает меня обратно, не позволяя отступить.

Затем берётся за собственный ремень.

И через секунду его брюки спускаются ниже, а мой взгляд невольно опускается.

Задерживаю дыхание. Я ещё никогда не видела такого…

Его член кажется непозволительно большим, тяжёлым, почти пугающим своей силой, устремлённой всей своей мощью вверх. Он тёмного цвета и бардовый на конце. Как продолжение самого Морстейна — такого же властного и горячего.

В горле пересыхает.

Я невольно сжимаю бёдра, чувствуя, как сладко тянет там, потому что одно только понимание, что он собирается сделать, отзывается внутри возбуждённым и тревожным жаром. Между ног набухает, тяжелеет и становится стремительно влажно.

Я вспоминаю разговоры о том, что секс с проявлением драконьей иммерсией отличается по своей интенсивности и чувствительности, девушки, заводя об этом разговор, только краснели и хихикали, а я просто слышала со стороны, не смея вдаваться в подробности.

А теперь мне очень любопытно.

— Держи иммерсию, — предупреждает Морстейн, обхватывает мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

В его взгляде столько тёмного жара, что золотые узоры материи на моей коже вспыхивают ярче.

Он подхватывает меня под бёдра и усаживает на парапет. Мягкий мундир, в котором я почти тону, оказывается подо мной вместо подстилки.

Морстейн встаёт между ног так, что мне приходится их чуть развести, и от одной этой близости у меня перехватывает дыхание.

— Смотри на меня, Франческа.

Я и так не могу отвести глаз.

Он снова накрывает мои губы, так же жадно, глубоко, будто весь этот полёт с самого начала вёл только сюда. Его пальцы сжимают мои бёдра, притягивая ближе к себе, горячая тяжёлая твёрдость упирается мне в живот, заставляя забыть о высоте, ветре и грозе вокруг.

Морстейн едва заметно двигает бёдрами.

Трение обжигает даже через иммерсию.

Я судорожно вдыхаю ему в рот, пальцы сами сжимаются на его плечах. Он замирает на мгновение, будто даёт мне возможность отстраниться.

Но я не отстраняюсь.

Наоборот — сама подаюсь навстречу.

Моё тело ищет его раньше, чем я успеваю испугаться собственного желания. Бёдра приподнимаются, сокращая последние сантиметры между нами.

Морстейн отрывается от моих, замечая, как я поддаюсь.

— Вот так, — произносит он хрипло.

В животе закручивается воронка напряжения и предвкушения.

Первое осторожное давление проникновения заставляет меня задержать дыхание. Тело напрягается от непривычной полноты, но Морстейн не торопится. Удерживает меня за бёдра.

— Расслабься, Франческа. Я не причиню тебе боли.

Он продвигается глубже понемногу, давая мне привыкнуть к каждому новому движению. Иммерсия горячими волнами расходится по телу, смягчает напряжение, помогает принять его. Непривычное растяжение постепенно перестаёт пугать и превращается в густое, тягучее наслаждение.

Я выдыхаю ему в губы.

Внутри становится так полно и горячо, что на мгновение перед глазами темнеет. Всё моё тело будто подстраивается под него, обволакивает, удерживает, не желая отпускать.

Морстейн замирает, войдя до конца.

Его дыхание тяжёлое, мышцы под моими ладонями напряжены до предела. Я чувствую, сколько силы ему приходится удерживать, чтобы оставаться бережным.

— Так хорошо? — спрашивает он низко.

Я не могу ответить словами. Только обхватываю его ногами и сама двигаюсь навстречу.

Рэммел тяжело выдыхает, его зрачки, окаймлённые золотом, пульсируют в чёрных безднах радужек.

И что-то в нём срывается.

Его пальцы сильнее впиваются в мои бёдра, а следующий толчок становится глубже. Потом ещё один — резче, увереннее.

Я хватаю ртом воздух, чувствуя его в себе, именно такого страстного, порочного.

Бережная осторожность исчезает, уступая голодному ритму, который он больше не пытается сдерживать.

Я запрокидываю голову, цепляясь за его плечи. Каждый толчок выбивает из груди воздух и разносит наслаждение всё выше: от живота к груди, к горлу, к самым кончикам пальцев.

Иммерсия на моей коже пульсирует в такт его движениям, переплетаясь с тёмной иммерсией Морстейна.

— Рэммел… — его имя срывается с моих губ почти стоном. Я крепче обхватываю его ногами. — Хватит меня беречь.

Он замирает всего на мгновение.

Тёмные глаза впиваются в мои, будто он хочет убедиться, что я действительно понимаю, о чём прошу. А потом его ладонь скользит мне под затылок, пальцы вплетаются в волосы, сжимают в кулак.

— Сама попросила, Франческа.

Следующий толчок вжимает меня в камень парапета.

Я вскрикиваю от протекающего по телу наслаждения, но Морстейн уже накрывает мой рот своим, глушит звук поцелуем и начинает двигаться так, как до этого запрещал себе. Сильно. Глубоко. Без прежних остановок, в которых давал мне привыкнуть.

Его бёдра ударяются о мои, пальцы жёстко удерживают меня за талию, не позволяя отодвинуться ни на сантиметр. В нашем коконе из крыльев раздаются влажные порочные звуки. Теперь он не ждёт, пока я подамся навстречу — сам задаёт ритм, поднимает меня и снова насаживает на себя, каждый раз выбивая из груди короткий, беспомощный стон, который заглушает раскат грома, обостряя мощные проникновения Рэммела.

Ливень припустил сильнее, бьёт по крыльям, но внутри жарко.

Холод не исчез, он скользит по голым ногам, но тело горит так, что я почти не чувствую его.

Чёрные линии иммерсии разрастаются по шее Морстейна. Его лицо становится жёстче, дыхание срывается, а движения становятся быстрыми, голодными. Будто наружу наконец вырвался дракон, которого он всё это время удерживал в узде.

Я цепляюсь за него сильнее, уже не понимая, пытаюсь удержаться или прижать его ещё ближе.

— Рэммел…

— Я здесь, — выдыхает он мне в губы и снова врывается в меня сильным толчком. — Держись за меня.

И я держусь.

Потому что он больше не щадит меня.

Но всё ещё не позволяет упасть.

Всё переплетается — ветер снаружи, его дыхание, сильные руки и вспышки наслаждения, одна за другой прокатывающиеся по телу тугими кольцами.

На миг мне кажется, что я действительно падаю с этой башни, где мы бесстыдно занимаемся любовью прямо под огромным флагом академии, над всей её территорией. Но вся эта академия — это его олицетворения.

— Рэммел… — цепляясь за Морстейна, кажется, я теряла сознание от невыносимого накатившего наслаждения.

Рэммел сжимается в меня, проникая так глубоко, а потом ещё и ещё, до боли впиваясь пальцами мне в бедра, что обрушивает на меня такую волну, что я захлёбываюсь собственным стоном.

Тело сжимается в него, принимая его ещё больше, и начинает пульсировать острыми, ослепительными ударами. Наслаждение прошивает меня насквозь, от самого низа живота до груди, горла, до колен и стоп.

Золотая иммерсия вспыхивает так ярко, что даже сквозь закрытые веки я вижу свет.

На несколько бесконечных мгновений исчезает всё: крыша, гроза, академия далеко внизу. Остаётся только Морстейн, его тело, его имя на моих губах и руки, которые удерживают меня над пропастью, пока я растворяюсь в них от блаженства.

Мне кажется, я лечу.

Не падаю. Но хочу ещё больше, вот так, сильнее.

Взмываю выше, чем смогли поднять меня собственные крылья.

Ещё, да…

Морстейн замирает на долю секунды, будто в последний момент вспоминает о чём-то важном.

Потом резко выходит из меня.

Я едва успеваю открыть глаза, когда он притягивает меня ближе за бёдра и делает ещё несколько коротких, судорожных движений рукой. Его дыхание окончательно срывается, тело каменеет, а пальцы впиваются в мою кожу.

— Франческа…

Моё имя звучит у него так низко и хрипло, что по телу проходит новая дрожь.

Тёплая густая влага обильно ложится мне на живот.

Морстейн тяжело выдыхает и всё ещё удерживая меня на парапете, будто даже сейчас не доверяет высоте ни единой части моего тела.

Его грудь ходит тяжело.

Тёмные линии иммерсии медленно тают на шее.

Но руки не разжимаются. Пальцы до сладкой, пронизывающей боли вдавливаются в мои ягодицы.

— Невероятно, — шепчу я всё ещё сбившимся голосом.

Мне так тепло в его объятиях, что не хочется отстраняться. Нас обволакивает запах близости — мускусный, терпкий, кружащий голову. И чувствую, как по животу всё ещё стекает влажное тепло, и я, наконец, решаюсь спросить:

— Но почему так?

Морстейн чуть отстраняется и смотрит мне в глаза. В его взгляде ещё тлеет недавнее безумие, но голос уже снова принадлежит ректору.

— Потому что ты собираешься учиться.

Его ладонь медленно проходит по моей спине.

— Когда оба партнёра находятся в иммерсии, зачатие почти невозможно предотвратить. Никакая защита не способна полностью подавить силу драконьей крови.

Я обдумываю его слова несколько секунд, а потом не выдерживаю:

— Предусмотрительно, — замечаю я.

Уголок его рта едва заметно приподнимается.

— Ты разочарована?

Морстейн наклоняется ближе, но не касается меня. Его взгляд неторопливо проходит по моему лицу, задерживается на губах, на сбившемся дыхании, на быстро дрогнувших ресницах.

Будто ответ ему уже известен.

— Ты бы хотела, чтобы я не останавливался?

В его голосе звучит лёгкая насмешка, но взгляд остается серьёзным и внимательным.

Он замечает всё.

И то, как я задерживаю вдох. И как пальцы сами сильнее сжимают ткань его мундира. И как я не отстраняюсь, хотя, наверное, должна.

Я не отвечаю, потому что это не может быть правдой. Всё происходящее невозможно. Он должен был отказаться от меня, как в тот раз…

Чёрт.

Почему один его вопрос вызывает внутри это дикое, щекочущее чувство? Я ещё никогда не ощущала себя настолько желанной. Не просто красивой или нужной, а желанной именно им.

Вспоминаю, что он говорил Аурелии. Он так и не увидел в ней ту самую женщину, хотя времени прошло достаточно.

Морстейн не торопит меня.

Только уголок его губ едва заметно приподнимается, словно моё молчание сказало ему намного больше любого признания.

— Можешь пока не отвечать, — произносит он.

Пока?

Не успеваю удивиться, как его ладони уверенно ложатся на мои плечи. Одним спокойным движением Рэммел разворачивает меня спиной к себе, будто заранее знает, что я не стану сопротивляться.

Его руки обхватывают меня сверху, укрывая, и притягивают к горячей груди, так естественно.

Чуть раскрывает крылья, заслоняя нас от ветра и колючих капель.

Напряжение постепенно уходит из плеч. Я расслабляюсь в его объятиях и смотрю вперёд.

Дождь тонкой серебристой завесой проходит над академией. Внизу темнеют крыши корпусов, блестит мокрый плац, вдали почти растворяются в тумане башни и тренировочные поля.

Над нами тяжело хлопает флаг Авангарда.

Я хочу спросить нова, о чем говорила Аурелия, что она может предпринять? Но останавливаю себя.

Не хочу портить этот момент.

Морстейн склоняет голову к моему виску. Его дыхание скользит по коже, тёплое и размеренное, но он намеренно не касается губами. Оставляет между нами эту крошечную дистанцию, от которой сердце начинает биться ещё сильнее.

Пути назад больше нет. Кажется, мы оба перешли ту черту, за которой уже невозможно сделать вид, будто между нами ничего не произошло.

Что теперь будет? И как поведёт себя майор, когда мы спустимся с этой крыши?

Тревога болезненно сжимает сердце.

Но думать об этом сейчас не хочется. Ещё несколько минут я хочу побыть здесь, в его объятиях, и не знать, что ждёт нас дальше.

— Красиво, — шепчу я.

Рэммел не видит, как мой взгляд беспокойно скользит по корпусам академии, мокрому плацу и тёмным башням, будто где-то там уже притаились последствия того, что произошло между нами.

Его руки смыкаются крепче.

— Да, — произносит он глухо, и по тому, как напрягается его голос, я понимаю: он тоже думает вовсе не о виде.