26

Я замечаю Рэммела в зеркале, как он входит, и замираю.

Высокий и невероятно притягательный в своей суровости.

Иссиня-чёрные волосы, густые брови, бездонные тёмные глаза и смуглое лицо с жёсткими, властными чертами.

Он молчит, лишь неотрывно наблюдает за мной через зеркальное отражение.

Я ещё не видела такой взгляд.

Так, что у меня сбивается дыхание.

Раньше я считала себя неровней ему из-за своего прошлого, бедности и отсутствия связей. Я думала, что по сравнению с таким человеком, как он, я — пустое место, и мне нужно соответствовать, чтобы просто находиться рядом.

А сейчас я поняла: дело не в том, кто у кого родители и какая фамилия и статус. Дело в том, как ты себя чувствуешь внутри. Я наконец-то увидела, что я — личность, и что я могу расти и развиваться, и этому нет предела. Мне долго внушали что я не могу, сначала приют, потом отец и сестра, потом академия, но это не так!

Я стою рядом, и я не чувствую себя маленькой и никчёмной. Моя ценность не зависит от того, что обо мне думают окружающие.

Просто…

Внутри сожаление прорастает колючкой и опутывает сердце. Я бы так и не могла этого не понять, если бы не возврат в прошлое…

Рэммел приближается.

Его взгляд медленно скользит по открытым плечам, по тонкой линии талии, по изумрудному атласу, облегающему бёдра. И в этом взгляде столько тёмного восхищения и чего-то жадного и ненасытного, что я не могу пошевелиться.

Я чувствую его близость раньше, чем вижу движение рук.

Что-то прохладное касается моей шеи.

На кожу ложится ожерелье из тёмных изумрудов. Камни вспыхивают в свете свечей глубокими зелёными бликами, переливаются, будто внутри каждого спрятано холодное пламя. Они холодят кожу, так что мурашки по коже.

Морстейн застёгивает украшение, не отводя от меня взгляда в зеркале.

— Именно такой я и хотел тебя увидеть, — произносит он тихо.

Я моргаю, следя за тем, как он наклоняется ко мне.

Его губы касаются моей шеи.

Они безумно горячие, оставляют след на коже сладким отпечатком, в контрасте с холодом камней, оказывается почти невыносимым. Мурашки снова рассыпаются по плечам и спине, собираясь в животе дрожью.

Я смотрю на нас в зеркале и понимаю, что пропала окончательно.

Очарована им. И уже не уверена, хочу ли когда-нибудь освобождаться от этих чар.

Я медленно разворачиваюсь к нему.

— Красивое ожерелье, — тихо произношу я, — Вы сами его выбрали, майор?

Разговаривать о камнях гораздо проще, чем думать о том, что он давно видел меня рядом с собой, представлял. Как же хочется узнать его мысли.

Рэммел властно кладёт широкую ладонь мне на открытую спину, будто закрывает её всю обнажённую кожу. Его пальцы чуть сжимаются на моей талии, притягивая ближе.

Я поднимаю взгляд, отрывая его от жесткой линии губ.

И на мгновение он словно забывает обо всём.

Смотрит на меня жадно, почти ненасытно, сплошное тёмное восхищение, обожание и что-то глубоко собственническое.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах и снова поднимается к глазам.

И он словно тонет в них.

А я — в нём.

В его прикосновении. В этом взгляде. В том, как крепче сжимается ладонь на моей спине, не позволяя отступить даже на шаг.

И мне вдруг кажется, что он не просто любуется мной.

Он запоминает, присваивает. Берёт себе целиком.

Его ладонь крепче сжимается на моей спине.

— Моя, — произносит он тихо, будто не спрашивает, а утверждает.

— Ваша, майор, — отвечаю я, и взгляд его тяжелеет.

* * *

Просыпаюсь от ощущения тепла, исходящее от Рэммела.

Он прижимает меня рукой к себе, дыхание касается затылка, и впервые за долгое время мне не хочется никуда спешить.

Хочется остаться здесь, в его постели, в его объятиях, притвориться, что за дверью этой комнаты не существует ни академии, ни Аурелии, ни людей, которые считают наши чувства преступлением.

Только я и он.

Эта ночь была восхитительной и острой. Сначала мы ужинали при свечах, разговаривали обо всем, смеялись, потом целовались, а после занимались любовью горячо, глубоко и незабываемо. До самого утра, так что в теле сейчас каждая мышца отзывается сладкой истомой.

От одной мысли, как Рэммел брал меня сзади, я заливаюсь жаром. И возбуждаюсь снова.

Но уж нет, мне нужен перерыв, иначе как же занятия, хотя готова заниматься этим с ним днями и ночами.

Наверное, это неправильно и выходит за рамки приличий, но с ним будто всё так и должно быть, пока не оставят силы.

Он приподнимается, хищно обхватывает мою шею губами и чуть засасывает кожу, от чего в животе туго стягивается.

Я делаю судорожный вдох и разворачиваюсь, позволяя Рэммелу ласкать себя.

Шею, грудь, соски. Он спускается ниже, а между моих бёдер уже влажно.

Он целует меня там, лижет языком, будоража меня всю.

— Рэммел, — всхлипываю я и выгибаюсь ему навстречу.

Когда его язык обводит чувствительную точку, он вводит в меня палец, и моё тело взрывается фейерверком радужных искр. Вот так быстро и внезапно, что я не смогла контролировать свои эмоции.

Вчера он уволил офицера из-за меня. Он защищает приютскую.

Я стону, когда он чуть закидывает мою ногу себе на загорелое плечо и уверенно прикусывает пульсирующий бугорок, двигая пальцем глубже, и я окончательно взлетаю до небес.

Стон срывается на крик и снова на стон, испытывая что-то невероятное.

Пронизываю пальцами его черные как смола волосы и завожу глаза, раскрыв губы в немом крике окончательно отрываясь от реальности.

— Боги, что… ах… ты делаешь?!

Морстейн освобождает меня и, сжав бедра пальцами, проделывает дорожку вверх по животу, снова обхватывает губами сосок, чуть прикусывая и оттягивая, заставляя свести ноги от очередной волны удовольствия, и возвращается к шее.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, когда кончаешь, Дирсти.

Я смотрю на него несколько секунд, совершенно затуманено, а потом тянусь к нему, и мы целуемся. Он гладит меня по плечам, обхватывает шею, а моя голова идёт кругом, в то время как тело в его руках будто подтаявшее масло.

Мне тоже хочется сделать ему приятно, как и он мне, ласкать, гладить, пробовать языком, от этой мысли краснею. Да, черт, мне неловко говорить ему об этом.

Будильник на наручных часах на столике разбивает весь момент.

Рэммел замирает, а потом издаёт хриплый рык.

— Надо собираться, — говорю я, перебирая темные пряди на его затылке.

— Ещё рано.

— Я могу опоздать, мне ещё в душ нужно успеть, в авангарде с нарушениями строго, — напоминаю.

— Сегодня я разрешаю тебе опоздать. Алексу отдам приказ поставить кого-нибудь за меня.

Вот значит как, значит некоторым майорам можно всё?

Как же хорошо, просто быть в объятиях, и сейчас приходит тот самый момент, когда я хочу сказать о самом важном. О метке истинности.

— Рэммел, я… — произношу, но запинаюсь и растерянно отвожу взгляд.

Нет, не сейчас. Не так.

— Что? — спрашивает он.

— Мне нужно в душ, — смотрю на него и коротко улыбаюсь.

Майор тяжело вздыхает и нехотя с долгим раздумьем отстраняется.

Получив свободу, я выбираюсь из-под него, совершенно голой, и бесстыже сверкаю пятой точкой, соскальзываю с края кровати.

Я замечаю на себе его взгляд, и мне безумно нравится внимание ректора, чувствовать это согревающее пламя на своей кожи. Поэтому я не спешу, и впервые могу свободно демонстрировать своё тело, не прячась и стесняя что что-то во мне не так. Он убедил меня в обратном. Этой ночью стеснение окончательно стёрлось, Морстейн стёр его своим желанием и ненасытным обладанием мной.

На кресле лежало моё платье, которое вчера небрежно соскользнуло с меня, стоило мне оказаться в его руках. Там же и форма, туфли раскиданы по сторонам.

Отбросив локоны за спину, я направляюсь в душ. Бёдра сами собой чуть покачиваются при каждом шаге — не нарочно, просто теперь кажется, я не умею ходить иначе под его взглядом.

Я прикрываю за собой дверь и делаю глубокий вдох, а потом поднимаю взгляд на отражение в зеркале.

Щёки всё ещё горят, губы припухли от поцелуев, а в глазах застыло что-то новое, непривычное. Счастье. Тихое, тёплое и одновременно пугающее своей хрупкостью.

Касаюсь пальцами груди там, где под кожей прячется метка истинности.

Ещё недавно одно только воспоминание о ней заставляло меня сжиматься от страха. Я не знала, как Рэммел отреагирует, поверит ли мне, не решит ли, что я пытаюсь привязать его к себе.

Поэтому молчала и искала оправдания.

Но теперь всё изменилось.

Он больше не отталкивает меня. Не прячется за холодностью и равнодушием. За эти дни он показал, как жаждет меня. Разве этого недостаточно?

А вдруг метка исчезнет?

Я немею. Страх обдаёт сердце холодной волной.

— Я не хочу её потерять.

Значит, я должна сказать.

— Сейчас же, — решительно смотрю на своё отражение.

Расскажу ему прямо сейчас. О том, кто я для него. И кем он стал для меня. а потом мы решим что нам делать, вместе.

Больше не потеряю ни минуты.

Разворачиваюсь обратно, берусь за прохладную ручку двери, но только успеваю приоткрыть, как во входную дверь спальни раздаётся тяжёлый, требовательный стук.

Я замираю.

Этот стук мне уже знаком. И я знаю, кому единственному позволено приходить сюда без приглашения.

Приоткрываю дверь ванной и выглядываю в спальню.

Рэммел садится в кровати, вся недавняя расслабленность исчезает с его лица, уступая место холодной настороженности.

Стук повторяется громче.

— Рэм, — доносится из коридора голос Александра. — Прибыла чрезвычайная комиссия.

Морстейн медленно поднимается.

— Курсанта Франческу Лебланд приказано немедленно доставить на допрос.

Я беру полотенце и обматываюсь им. Выхожу из ванной.

Рэммел уже поднялся с кровати и натягивает брюки.

— Кто отдал приказ?

Его голос звучит спокойно, но я уже знаю эту опасную интонацию.

— Глава комиссии. Они ждут ее в твоём кабинете.

Морстейн смотрит на меня, застёгивает ремень и направляется к двери, опираясь о стену ладонью раскрывает её.

— Почему без предупреждения?

— Рэм, там не обычная проверка, — Александр понижает голос, мне его не видно, но я понимаю по голосу, что всё серьёзно. — Они прибыли по специальному распоряжению. И у них есть вопросы не только к ней, но и к тебе. К тебе, судя по всему, в первую очередь.

Моё сердце пропускает удар. Я не понимаю, о чём они, что за срочность и почему вызывают меня на допрос?

Рэммел не двигается. А потом поворачивает голову ко мне, и я плотнее сжимаю полотенце на груди. Его взгляд был мрачный, и в нём плещется беспокойство.

— Оденься, Алекс проводит через чёрный вход, — даёт команду.

— Рэм, так не получится, у них есть особое распоряжение.

— Я услышал, делай, как я говорю.

В коридоре повисает короткая тишина.

— Понял, — наконец отвечает Александр с тяжёлым вздохом.

Рэммел закрывает дверь и поворачивается ко мне.

Я всё ещё стою в проёме ванной совершенно обнажённая, но теперь уже не чувствую ни смущения, ни тепла от его взгляда. Только холод, медленно расползающийся внутри.

— Почему они так срочно прибыли? — спрашиваю я.

Он не отвечает, берёт рубашку и надевает на себя, следом подбирает мундир и галстук.

Его челюсть сжимается, по скулам ходят желваки.

— Рэммел, скажи, — прошу я.

Подходит, берёт меня за плечи и смотрит прямо в глаза.

— Если потребуют, на любые вопросы отвечаешь только то, что знаешь наверняка. Не оправдываешься. И ничего не подписывай без меня.

— Так что происходит? — мой взгляд мечется по его лицу.

На миг в его глазах вспыхивает что-то тёмное и яростное.

— Кто-то решил, что может использовать тебя, чтобы добраться до меня.

— Это мой отец? — слетает с моих губ вопрос, и ответ он знает. — Вчера он мне звонил, сказал, что хочет со мной поговорить, я отказалась. Не надо было, нужно было поехать и всё ему объяснить, а я не стала. Это наверняка он, Рэммел.

— Ты правильно сделала, что отказалась говорить с ним, — и смотрит уже внимательнее. — Выясню, что им нужно, — он выпускает плечи и берётся за ручку.

Я поворачиваюсь за ним, чтобы не желая так скоро расставаться, не обсудив ничего, но Рэммел выходит, оставляя меня одну.

Дверь закрывается, и вместе с ней исчезает мужчина, который ещё недавно целовал меня. Остался только ректор Морстейн — холодный, собранный и готовый вступить в схватку, о котором мне ничего не говорит.

Его уклончивый ответ продолжает звенеть в голове. Он не сказал, что я ошибаюсь. Не сказал, что ему нечего бояться. Только велел молчать и ничего не подписывать.

Значит, он знает, за что комиссия может зацепиться.

Я стою несколько минут, не зная, что и думать. В груди закручивается буря, которая мечется по телу, терзая сердце.

Это точно он, мой отец. Я прикрываю веки и прислоняюсь плечом к стене.

Ну вот и начались проблемы. Собственный отец решил меня проучить, и теперь под ударом оказался ещё и Рэммел.

Глупо было надеяться, что то, что происходит между нами, останется тайной и не повлечёт за собой последствий.

* * *

Александр выводит меня через чёрный ход, как и было велено, мы спускаемся по лестнице, во внутренний двор и оттуда на учебную часть.

Утро было холодным, прохлада выдыхает моё тепло, заставляя ёжиться.

— Вам лучше быть сейчас на занятиях, скоро построение.

Теперь о занятиях я даже не могу думать, когда Рэммел там с ними. Но выхода нет, только ждать.

— И по поводу накопителя… — вдруг продолжает Александр. — Удалось его разблокировать.

— Правда? — вздрагиваю я, цепляясь за него взглядом.

— Да, жду, когда запись расшифруют, но на это понадобиться время.

Сердце бьётся взволнованно и часто, почему-то кажется, что это важно, и что там могут быть ответы, которые мне необходимы.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Пока не за что.

Александр возвращается в главный корпус, а я отправляюсь на построение. Прямо из постели ректора на плац.

И всё было как обычно, маршировка, холодное небо, команды офицера, которого поставил Рэммел вместо себя. Никто меня не дёргал, не смотрел косо.

До того момента, пока не появилась Аурелия.

Она опоздала, за что получила выговор офицера и низкий бал, но в строй ей было разрешено встать.

Липкий страх, похожий на паутину, медленно опутывает моё сердце.

Сестра мимолётно смотрит на офицера, который занял сегодня место Рэммела, и на её лице появляется едва заметная ухмылка.

В её поведении нет ни капли удивления или простого любопытства, она заранее знала, что майора не будет на плацу.

Аурелия выглядит не просто хорошо, а по-настоящему великолепно: её походка уверенна, движения выверены, а в глубине ледяных глаз читается тщательно скрываемое торжество.

Проклятье, да она в курсе что в академию прибыла комиссия, и наслаждается этим!

Она полосует меня режущим взглядом, занимая место в строю следом за мной. И равняется.

Мы продолжаем маршировать, в мои лопатки давит ее взгляд, ненавистный, жгучий, прожигает во мне дыру. Она что-то явно задумала, меня не покидает ощущение опасности со спины. Я максимально в беззащитном положении. Но ведь не может она ударить при всех и при офицере?

Занятия тянутся бесконечно долго, превращая каждую минуту в мучительное испытание. Время словно густеет, становясь вязкой, давящей массой, через которую я вынуждена пробиваться.

Ожидание подвоха превращает этот урок в пытку, где каждая секунда кажется натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть от напряжения.

Наконец, занятие заканчиваются, и офицер распускает нас. Я спешу уйти с плаца и оказаться как можно дальше от сестры.

И вздрагиваю, когда ко мне кто-то приближается, пристраиваюсь к шагу.

— Она идет за тобой, — шепчет Айла Митчел.

Я втягиваю в себя воздух и удерживаю себя от того, чтобы не обернуться.

— Спасибо.

— Она не одна, пятеро точно против того, что ты в авангарде.

Значит, у Аурелии остались самые преданные союзники. Конечно, она будет пытаться до конца выжить меня из авангарда, это очевидно.

Мы доходим до раздевалки — самое опасное место, которым она может воспользоваться, что, собственно, и происходит.

Я могла бы пройти мимо раздевалки и вернуться позже, когда здесь никого не останется. Но тогда Аурелия снова решит, что достаточно одного её взгляда, чтобы заставить меня бежать.

Нет. Больше этой власти над собой я ей не отдам.

Аурелия останавливается в паре шагов от меня. И на удивление — одна. Бросает колючий взгляд на Митчел, которая не собиралась отступать.

— Надо же. Теперь тебе требуется охрана даже для разговора с родной сестрой? Дай нам поговорить, — бросает она ей. — Или ты боишься? — переводит взгляд на меня, — не бойся, я не укушу.

Смеется.

Айла не отступает, но я не хочу, чтобы кто-то служил мне подушкой безопасности от собственной сестры.

— Всё хорошо, Айла, — говорю девушке и возвращаю взгляд на Аурелию, — оставь нас. Я хочу наконец услышать, зачем она всё утро ходит за мной по пятам.

В раздевалке мы остаёмся вдвоём.

Аурелия молчит, рассматривая меня. От меня пахнет Морстейном, и драконица это чувствует. Её глаза чуть сужаются в опасном прищуре.

— Скажу прямо: у тебя осталось два выхода. Ты знаешь, что в академию прибыла комиссия, и появилась она здесь не случайно. Если ты останешься, Рэммел Морстейн понесёт серьёзное наказание. Поэтому либо сейчас же собираешь вещи и исчезаешь из его жизни навсегда, либо сама становишься причиной его падения.

Я выпрямляюсь, но ощущение, что на спину повесили гири.

— За что наказание?

— Значит, есть за что? Он ничего тебе не рассказал? — Аурелия насмешливо приподнимает бровь. — Надо же. А я-то думала, между вами такое доверие. Выходит, Морстейн не слишком откровенен со своей новой возлюбленной.

Я задерживаю дыхание. Каждое её слово входит под рёбра острым лезвием.

— Не понимаешь, о чём речь? Тогда слушай. Несколько лет назад твой драгоценный ректор уже превысил полномочия в отношении одной из курсанток.

Я словно в омут погружаюсь, внутри всё обрывается.

Аурелия видя мою реакцию продолжила:

— Воспользовался своим положением, а когда всё раскрылось, началось разбирательство. Его едва не лишили должности и звания. Морстейну дали последний шанс исправиться и больше никогда не приближаться к подобным обвинениям.

— Я не верю.

— Разумеется. Влюблённые дурочки всегда верят мужчине, а не фактам. У той девочки, тоже был такой же дневник и он тал уликой многих фактов. И вот он снова связался с курсанткой, которую лично отчислил, а затем незаконно вернул в академию. Как думаешь, что решит комиссия, когда сложит всё это вместе?

У меня холодеют пальцы.

Нет. Это не может быть правдой.

Рэммел не мог…

Но почему тогда он никогда не рассказывал мне о прошлом?

— Откуда ты знаешь? Ты рылась в его вещах?

Аурелия замечает моё замешательство и торжествующе усмехается.

— Не будем терять на это время. Во дворе казармы тебя ждёт мобиль. Если не хочешь окончательно опозориться — просто скройся. Можешь даже вещи собрать. Отец и денег тебе дал, они у водителя, он передаст тебе. И документы. Ты ведь любишь Рэммела или нет? Не хочешь, чтобы он из-за тебя лишился должности? Ты ведь так красиво мне заливала про чувства, теперь посмотрим, чего они стоят.

Улыбается, ядовито, едко.

Значит, вот так они всё решили за меня, за моей спиной. Ладно Аурелия, но отец… Почему?

Аурелия ждёт моего ответа. Но я больше не поддамся на её провокации ни за что.

Я делаю шаг к ней и смотрю, так же молча и с совершенным спокойствием, на которое я сейчас была способна.

— Я тебе не верю. Ты до сих пор считаешь меня пугливой наивной дурочкой, которой можно навязать любую ложь? Убирайся из моей жизни вместе со своим папочкой и передай ему: в этот раз вы ничего за меня не решите. Мне не нужны ни его фамилия, ни его деньги, ни ваши подачки. Поняла?

Выдаю я, сжимая кулаки и подрагивающие пальцы. Разворачиваюсь и, взяв китель, покидаю раздевалку.

Аурелия не побежала за мной и даже не выкрикнула угрозу вдогонку.

Она просто блефует, вот и всё. Рэммела не могут вот так просто снять с должности и всё что она казала — ложь.

Злость почти ослепляет, но уже следом откуда-то из глубины поднимается всё та же холодная тревога и сомнение, они давит камнем на сердце.

Он ведь сам говорил, что я запрет для него, что это риск его.... Неужели.

И сонце будто померкло, не хочу даже думать что Мосртей мог вот так кого хотеть как меня, говрит то же, и эти полёт… Это выжимает меня до конца.

Горчит душит. Дыхание сбивается от хлёстких мыслей. Даже договорной брак с Аурелией выглядел безупречно правильным: официальным, одобренным, таким, каким и должен быть союз человека с его положением. Вся его биография казалась безупречной.

На первом занятии я сижу как на иголках, держа во внимании бокового зрения Аурелию. После разговора в раздевалке она больше не цепляется ко мне, не подходит и делает вид, что ничего мне не говорила.

Александр сказал ждать приказа Морстейна. Минуты текли бесконечно долго, хочу встать и пойти к нему и наконец узнать.

Но в аудиторию внезапно открывается дверь. Моё сердце замирает, и даже цепляюсь за стол, чтобы не вскочить, ожидая увидеть Рэммела, но внутрь проходит другой мужчина в строгой форме, не такой, какую носят офицеры академии, он встаёт чуть в стороне, сложив перед собой руки, а следом в дверях мелькает другая тень.

В аудиторию входит женщина.

Воздух мгновенно становится тяжелым, сердце бухает о рёбра комком. Женщина в такой же форме, только вместо привычных брюк — юбка, на глазах очки в чёрной оправе, в руках папка.

И сразу хлынул откуда-то холод.

Я сжимаю стол пальцами сильнее, когда она проходит вперёд и встаёт лицом к курсантам. Без предупреждения, даже преподаватель немного растерялся.

— Проверка, — говорит она, её взгляд скользит будто змея по учащимся.

Краем глаза я вижу, что девушки начинают тревожно ёрзать, и только Аурелия сидит расслабленно.

Наконец женщина в форме открывает папку и смотрит по списку.

— Кто Франческа Лебланд? — называет вдруг моё имя.

Я вздрагиваю и не шевелюсь, вцепившись в стол.

— Курсант не на занятиях? — обращается она к преподавателю.

— Франческа, — обращается уже ко мне преподаватель. — Встаньте.

Я не знаю, с каким усилием я это делаю, всё тело будто налилось свинцом.

— Я Франческа Лебланд, — отвечаю.

Теперь все взгляды обращены ко мне.

Женщина оглядывает меня так холодно и придирчиво, что внутри всё коробит.

— Нам необходимо задать вам несколько вопросов. Выйдите из класса, — командует она и с хлопком закрывает папку.

Отстукивая каблуками, женщина уходит, за ней офицер.

Преподаватель кивает мне, давая понять, чтобы я подчинилась.

Что теперь обо мне все подумают? Даже не хочу думать.

Медленно поднимаюсь и выхожу из-за стола, оставляя учебники и сумку. Иду между рядами, стараясь не ускорять шаг, хотя внутри всё уже стянулось в тугой узел.

У самого выхода невольно бросаю взгляд на Аурелию.

Змея скрещивает руки на груди и расслабленно откидывается на спинку стула. На её губах расцветает такая мерзко-торжествующая улыбка, что у меня сводит зубы.

Она ждала этого.

Может быть, даже знала, что за мной придут именно сейчас.

Я отворачиваюсь и выхожу за дверь.

Все эти действия подстроены моим отцом.

Он делает ставку на моей слабости, ожидая что я растеряюсь перед членами комиссии. Уверена что ждёт, как и Аурелия, что после этого я приползу просить о помощи и во всём раскаюсь.

Но они ошибаются. С той беззащитной и пугливой сиротой, втягивающая голову в плечи от любого резкого окрика, покончено навсегда.

Я выпрямляю спину и запираю эмоции на замок.

Резкий стук женских каблуков по паркету отмерял секунды до чего-то фатального.

Мы держали путь к главному корпусу.

Я была уверена, что меня ведут прямиком в ректорский кабинет, но на развилке мы свернули в другое крыло. И здесь мне стало ясно, что допрос пройдёт с глазу на глаз, без Рэммела.

Поджимаю губы, понимая, что они специально лишают меня его защиты.

Мы останавливаемся перед тяжёлыми двустворчатыми дверями. Офицер открывает одну створку, и представитель комиссии первой входит внутрь.

Я следую за ней.

Зал оказывается небольшим, но обставленным с подчёркнутой официальностью. И это давит. Но, к счастью, меня не оставили наедине с комиссией.

У стены стоят Александр и ещё двое незнакомых мне офицеров.

Александр встречается со мной взглядом. Его лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает такое же напряжение, как и у офицеров.

Женщина подходит к столу и резким движением отодвигает стул.

— Садитесь.

Я не тороплюсь выполнять приказ, сначала оглядываю присутствующих, а затем спокойно занимаю указанное место.

Спина прямая, руки складываю на коленях, чтобы никто не заметил, как напряжены пальцы.

Она садится напротив. Бросает на стол свою папку с острыми краями, открывает её и начинает раздражённо перебирать бумаги.

Движения у неё резкие, нервные. Тонкие губы плотно сжаты, между бровями залегла глубокая складка. Она то поправляет край листа, то бросает его.

Кажется, разговор с Морстейном её знатно вывел.

Наконец представитель поднимает на меня взгляд.

Холодный, цепкий, неприязненный.

— Меня зовут Оливия Вейринг, — произносит она сухо. — Я возглавляю проверочную комиссию и состою в совете высшей палаты.

Я молча жду продолжения, хотя внутри всю сковывает.

Она снова смотрит в бумаги, хотя, кажется, и без них знает обо мне всё.

— А вы, значит, та самая Франческа Лебланд.

Та самая?

В двух словах звучит слишком много: и осуждение, и насмешка, и какое-то неприятное знание, которым она пока не спешит делиться.

Я чуть приподнимаю подбородок.

— Не уверена, что понимаю, что именно вы имеете в виду.

Уголок её рта дёргается.

— Понимаете, госпожа Лебланд.

— Вы в курсе, что учились в Королевской Академии Военной Иммерсии, незаконно?

Я задерживаю дыхание.

Спокойней, Фрэнс, никаких эмоций.

— Объясните.

Она снова усмехается и одним взмахом кладёт передо мной лист.

— Вы подписывали документ об отчислении?

Всё тело простреливает, я молчу и медленно опускаю взгляд на свою же подпись. Поднимаю взгляд выше и читаю составленное Морстейном заявление.

И да — это заявление о моём отчислении.

Одна секунда проходит за другой. Сначала я и думала, что подписала заявление об уходе. А потом, когда Рэммел вернул меня, он сказал, что там было заявление о переводе в красную зону.

Он передумал на ходу? Но действительно хотел, чтобы я ушла.

И что же ответить?

— Я жду ответ.

— Я подписывала документ, — медленно произношу я. — Но мне сообщили, что это заявление о переводе в красную зону. Об отчислении я не знала.

— Хмм, интересно, — хмыкает она. — Ладно.

Откладывает лист в сторону и берёт следующий.

— Первоначальный анализ указывал на крайне низкое содержание драконьей крови. Однако позднее в документах появились совершенно иные результаты, согласно которым вы являетесь носителем чистой крови. Откуда взялись эти анализы? Подтверждаете ли вы, что эти документы были подделаны для того, чтобы перейти на высшую ступень обучения?

Злость вспыхивает мгновенно.

— Нет, анализы не поддельные.

— Это исключено, — вступается Александр, — курсант не раз демонстрировала свои способности.

— Хорошо, — она откладывает лист. — В любом случае анализы необходимо провести заново. Тогда у меня к вам последний вопрос, — сцепляет руки в замок и чуть склоняется вперёд.

— Вы подтверждаете, что с ректором Морстейном у вас имеется связь сексуального характера?

На несколько секунд я перестаю слышать всё вокруг.

Жар обрушивается на лицо и шею. Кажется, даже воздух в зале становится густым, тяжёлым, а взгляды присутствующих разом впиваются в меня.

Самой формулировкой она превращает наши чувства во что-то пошлое и постыдное.

Пальцы сами собой сжимаются на коленях, но я заставляю их разжаться.

Я медленно поднимаю взгляд.

— Я не подтверждаю вашу формулировку.

На лице женщины появляется раздражение.

— Здесь нет ничего сложного, госпожа Лебланд. У вас были интимные отношения с ректором академии — да или нет?

Сердце бьётся так сильно, что каждый удар отдаётся под рёбрами.

Хватит.

Я поднимаюсь со стула. Оливия Вейринг смотрит на меня теперь снизу вверх, ее лицо такое же каменное, но когда я опираюсь ладонями о столешницу, она заметно напрягается.

— Между мной и Рэммелом Морстейном существуют личные отношения, — произношу я, отчётливо выговаривая каждое слово. — Добровольные. И к моему обучению они отношения не имеют.

Тянется пауза, в которой наши взгляды упираются в друг друга.

— Увы, имеют самое прямое, — холодно произносит Вейринг. — Ректор Морстейн являлся вашим непосредственным руководителем на протяжении всего обучения. — Он обладал властью отчислить вас, восстановить, изменить условия обучения и повлиять на итоговую аттестацию. И, согласно собранным материалам, неоднократно использовал эту власть в своих интересах.

Она загибает один палец за другим.

— Он оформил ваше отчисление, а затем без согласования с учебным советом вернул вас в академию. Перевёл на высшую ступень подготовки, несмотря на несоответствия в медицинских документах. Допустил вас к занятиям, к которым вы официально не были допущены. И скрыл от комиссии наличие между вами личных отношений. А также отстранял преподавателей без решения учебного совета.

Каждое слово падает между нами тяжёлым камнем.

Несправедливо? А несправедливо было то, что со мной обращались как с вещью, втаптывая меня лицом в грязь?!

— Каждое решение ректора имело основания.

— Вы так наивны, — улыбается холодно, — если нарушения со стороны преподавателей действительно имели место, почему вы сами не подали официальную жалобу?

Я замираю, а затем медленно выпрямляюсь, убирая руки со стола.

— Вам ещё учиться-учиться, Франческа Лебланд, а не в любовь играть с ректором академии.

Слова как пощёчина. Я вспыхиваю, но тут, я бессильна что-либо возразить, потому что понимаю, я многого не учла, о многом не подумала и такого поворота совсем не ожидала.

Но оправдываться тоже не стану.

— Всё это является превышением полномочий, нарушением устава академии и прямым конфликтом интересов, — продолжает она. — А если выяснится, что ректор предоставлял вам особые условия в обмен на близость, речь пойдёт уже не только о лишении должности.

Я резко выпрямляюсь.

— Никаких условий он мне не предоставлял.

— Вы только что подтвердили, что он солгал вам о содержании подписанного документа.

Удар приходится точно под рёбра.

Вейринг откидывается на спинку стула и смотрит на меня с холодным удовлетворением.

— Ваши чувства могут быть искренними. Но они не дают господину Морстейну права менять правила ради личной заинтересованности.

Она ошибается.

Есть один-единственный случай, когда ректор имеет право отступить от устава ради курсантки. Если эта курсантка — его истинная.

Слова уже поднимаются к горлу, но я заставляю себя промолчать. Стоит произнести их — и скрывать метку больше не получится.