27

Из зала я выхожу полностью выжатая, ещё один такой допрос, и я сорвусь.

Алекс провожает меня до выхода.

Мне нужно поговорить с Рэммелом. Сначала с ним.

— Пока вам лучше не пересекаться, как только они покинут академию, Рэм даст знак, — говорит Алекс, будто знает, куда я хочу отправиться.

Я киваю.

— Алекс… Они действительно могут снять его с должности? — спрашиваю чуть дрогнувшим голосом.

— Временно отстранить они могут уже сейчас. Лишить должности окончательно только после разбирательства.

— Значит, всё настолько серьёзно?

— Они приехали не с пустыми руками, — отвечает он после короткой паузы и будто с сожалением, но тут же усмехается: — Но и Рэм не собирается отдавать им академию без боя.

Его ответ меня совсем не утешает.

Я кусаю губы и хочу спросить о прошлом майора, но вовремя себя останавливаю. Хочу услышать ответ от Рэммела, и только от него. Александр и так говорит и делает то, что не должен был делать для обычной курсантки.

Я возвращаюсь к занятиям, но в голове полный туман и раздрай в душе.

Стрелка настенных часов ползёт мучительно медленно. Я несколько раз ловлю себя на том, что смотрю на неё вместо доски, но за всё это время она будто почти не сдвинулась.

За дверью раздаются шаги, и я каждый раз невольно выпрямляюсь, ожидая, что сейчас войдёт дежурный с запиской. Но шаги проходят мимо. Дверь остаётся закрытой.

Преподаватель что-то объясняет, а я смотрю на него, но не слышу ни единого слова.

Аурелия была спокойна и уверена в том, что она своего добъётся. Как же хотелось прижать её к стенке и заставить её и отца замолчать, но это только всё усугубит.

Один мой неверный шаг, и это разрушит всё окончательно.

Аурелия тоже не лезла, гадина выжидает, когда всё решиться.

Заканчивается одно занятие. Потом другое.

Курсанты выходят в коридор, смеются, спорят, обсуждают ужин, а я остаюсь возле окна и снова смотрю в сторону главного корпуса. Кажется, будто весь день застыл в одной мучительной точке.

Но всё затягивалось, от Рэммела не было весточки ни после обеда, ни к последнему занятию. И я уже схожу с ума от неведения.

Неужели комиссия всё ещё в Академии?

Я выхожу из корпуса и смотрю на начинающийся закат, алые всполохи горят на крышах и зеркальных поверхностях. И совсем не греют, только навевают ещё больше тревоги.

Нет, я так не могу, мне нужно поговорить с ним. Сейчас.

— Можешь завтра попрощаться со своим ректором, — бросает Аурелия, когда проходит мимо.

Я хмуро смотрю ей вслед, не пускаю ее слова внутрь, но они всё-таки падают грузом на самое дно.

Не хочу идти в казармы. Не могу. Так и стою одна перед парадной лестницей, в потерянная и в смятении.

И всё-таки заставляю себя плестись в казармы. Даже ноги не идут, меня тянет назад в главный корпус.

Делаю несколько шагов. Потом ещё один.

Кажется, если сейчас уйду, то обязательно пропущу тот самый момент, когда кто-то из главного появится. Я оглядываюсь через плечо.

Никого.

Уголки губ угрюмо опускаются.

— Лебланд! — вдруг окликает меня кто-то.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, а потом срываюсь с места и пробегаю к дежурному.

— Ректор вызывает.

В главный корпус я почти бегу.

Радость переполняет и застилает мне глаза.

Я взбегаю по лестнице к его кабинету, и только тут делаю передышку, выравнивая сбившееся дыхание.

Но стоит мне переступить порог, как радость сразу куда-то исчезает.

В кабинете непривычно темно. Горит только лампа на столе, да и та едва разгоняет полумрак. Пахнет твейном — резко и тяжело.

Я машинально ищу взглядом Рэммела и по дороге замечаю беспорядок. Мундир брошен на спинку кресла кое-как, фуражка валяется на сиденье. На столе стоит открытая бутылка, уже почти наполовину пустая, и стакан с янтарной жидкостью.

У меня неприятно сжимается внутри.

Рэммел стоит у окна. Рубашка с закатанными рукавами и ослабленным галстуком. Волосы растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой. Но пугает меня не это, а его лицо.

Он смотрит на меня несколько секунд — тяжело, глухо, будто ещё не решил, стоит ли вообще что-то говорить.

Я никогда не видела его таким.

— Заходи, — наконец произносит он.

И сразу отворачивается к окну, упираясь ладонью в раму. Плечи напряжены так, что под рубашкой проступают мышцы.

Я делаю, что он говорит, не чувствуя под собой пола.

Рэммел молчит.

— Что они сказали? — осторожно спрашиваю я.

Рэммел не сразу отвечает. Поднимает голову, но продолжает смотреть в окно, словно там легче произнести то, чего он не может сказать мне в лицо.

— Дело передадут в Высшую палату.

Голос звучит ровно, почти бесстрастно. Но пальцы, которыми он упирается в оконную раму, медленно сжимаются, а костяшки белеют.

Я сглатывает, вспоминая, что об этом говорил Александр.

— И… что… ты предпримешь? — во рту становится сухо, что слога слипаются.

Рэммел поворачивает голову, шея напрягается, но он не смотрит на меня.

— Ты должна была покинуть академию ещё два месяца назад, когда я подписал приказ об отчислении, — слова вспарывают воздух, словно лезвие. — Я не имел права возвращать тебя своим единоличным решением… Я отчислил тебя пару месяцев назад и не должен был переводить тебя в красный блок, пока документы о твоём происхождении вызывали сомнения и проверка не была завершена. А ещё подверг тебя риску и опасности, что недопустимо.

Он делает паузу.

Я лихорадочно ищу слова, но не нахожу их. Предчувствуя, что сейчас он скажет то, что сказал тогда в будущем. Скажет, что всё, что было, ошибка, которую он допустил. Скажет, чтобы я всё забыла, и попросит Александра вывести меня из академии ночью, чтобы никто не видел.

Что не собирается терять из-за такой как я место, которое он добивался годами.

Поэтому он позвал меня сейчас, да?

Я делаю отчаянный шаг к нему, но останавливаюсь, смотрю в его спину холодно.

— Предатель. Ты предатель, Рэммел Морстейн, — бросаю я голосом, лишённым всяких чувств, но глаза уже жгут слёзы.

Рэммел каменеет и медленно оборачивается, смотрит на меня так, будто я только что нанесла ему удар.

— Я всё поняла. Я уйду.

Разворачиваюсь и почти вслепую бросаюсь к двери.

Пальцы уже сжимают холодную ручку, когда за спиной раздаются быстрые шаги.

Рэммел настигает меня прежде, чем я успеваю открыть. Его ладонь ложится мне на плечо, резко разворачивает, и в следующее мгновение спиной я прижата к двери.

Он нависает надо мной, тяжело дыша. В глазах всё ещё тот дикий огонь, но теперь в нём вспыхивает почти ярость.

— Что, чёрт возьми, ты сейчас себе придумала? — произносит он низко, отчеканивая каждое слово.

— Ты отказываешься от меня, — голос срывается. — Говоришь, что стала твоей ошибкой, — дёргаюсь, чтобы вырваться, — дай мне уйти.

Его пальцы сильнее сжимаются на моём плече.

— Ты меня не дослушала, Франческа.

Я замираю.

— Я не имел права подвергать тебя опасности. Не имел права скрывать правду. И отвечать за это буду я. Но отпустить тебя… — его взгляд впивается в мой. — Но от тебя я не откажусь, Франческа. Ни ради должности, ни ради академии, ни ради собственного имени.

К лицу приливает жар волнения. Мои колени подгибаются, и если бы не дверь и прижимающий меня дракон, я бы сползла по ней вниз на пол.

Я моргаю, горячие слезы облегчения скатываются по щеке.

— Это правда? — хрипло шепчу я.

Рэммел смотрит на меня секунду, будто не понимает моего сомнения.

— Я сплю с тобой, рискую из-за тебя должностью и впервые за десять лет позволяю кому-то видеть меня таким. Нет, Франческа, я не делаю это просто так.

Рэммел сжимает кулаки и отталкиваясь от косяка двери отходит, давая мне воздуха.

— Они подняли старое дело моего отца, которое преследует меня уже десять лет моим личным кошмаром. Теперь комиссия хочет доказать, что я повторил его путь.

Он подходит к столу и берёт стакан. Подносит почти к губам, но останавливается. Несколько секунд просто смотрит на твейн, а потом сжимает стекло так, что белеют пальцы.

— Что именно он сделал?

Прохожу ближе к столу.

— Использовал академию как собственное владение. Назначал нужных людей, скрывал нарушения, менял решения совета ради тех, кого считал своими. Принуждал зависимых от него студенток к связи, использовал их в интересах людей, чья поддержка была ему нужна. А теперь они видят то же самое во мне. И я никак не могу это оспорить. Потому что действительно нарушал правила и устав.

У меня неприятно сжимается сердце.

— Вина была доказана. Полностью. Он действительно сделал всё, в чём его обвиняли.

Рэммел усмехается, но в этой усмешке нет ничего обнадёживающего, ставит стакан на стол резко. Стекло глухо ударяется о дерево.

Несколько мгновений в комнате слышно только его тяжёлое дыхание.

— Расплачиваться за его фамилию пришлось и мне. Каждый раз, когда я получал новое звание, за моей спиной шептались, что мне помогла фамилия. Когда я занял место ректорского кресла, половина комиссии ждала, моего провала.

Он проводит рукой по волосам, и теперь я понимаю, почему они так взъерошены.

— Десять лет, Франческа. Десять лет я доказывал, что не имею с ним ничего общего. Проверки, комиссии, отчёты. Постоянно. Я следил за каждым приказом, каждое решение тащил в совет, даже когда мог принять его сам. Потому что знал: другому простят ошибку, а мне — нет. Сразу вспомнят отца.

Он замолкает и смотрит в сторону окна.

— В какой-то момент я уже сам не понимал, почему поступаю именно так. Потому что это правильно или потому что боюсь нарушить хоть один пункт устава.

Он наконец поворачивается ко мне.

Сейчас Рэммел выглядит просто уставшим. Не сердитым и не холодным.

И теперь я понимаю его…

Он каждый день помнил о том, что сделал его отец. Следил за собой, запрещал себе слабости, боялся любого неправильного решения. Боялся, что однажды кто-нибудь посмотрит на него и скажет, что он такой же.

А потом появилась я. Курсантка, которая зависела от его решений. Он хотел быть со мной, но одновременно считал это неправильным. Поэтому то подпускал меня к себе, то резко отталкивал. Говорил грубости, оскорблял, пытался заставить меня уйти, а потом включал полный контроль.

Он делал это, потому что чувствовал слишком много и боялся, что использует своё положение так же, как когда-то его отец.

Рэммел пытался держать меня подальше от того, что сам считал преступлением. Только не понимал, что делал мне больно. А я не понимала, почему он был так жесток со мной.

— Я заключил договорной брак, всё официально, где поставил пункт, что венчание только после того как невеста закончит академию. А до этого никаких внеуставных отношений.

Он делает паузу.

— А потом появилась ты. И начался хаос, меня приводило в ярость то, что я впервые не могу контролировать ситуацию. Я отчислил тебя, а потом вернул без положенного разбирательства. Перевёл в красный блок, хотя должен был сначала проверить документы и происхождение. Скрыл то, что могло повлиять на решение комиссии. И я не знаю, куда бы это всё зашло. Этого достаточно, чтобы сомневаться, насколько свободным был твой выбор.

Тишина звенит в ушах. Я не знаю что сказать, но безумно хочу, убедить его что всё не совсем так. Что не только он виноват.

— Когда они сегодня перечисляли мои нарушения, я почти не слышал их голосов, — с горечью отвечает он. — Мне казалось, снова зачитывают обвинение моему отцу. Те же слова. Почти те же формулировки.

Я снова смотрю на брошенный мундир, бутылку на столе, его напряжённые плечи.

— Ты не такой, как он, Рэммел. Я знаю.

— Сегодня я в этом не уверен.

— А я уверена.

Я обхожу стол, приближаясь к нему.

— Твой отец пользовался властью, чтобы подчинять людей. Ты нарушил правила, потому что хотел чтобы я осталась, но собственные правила диктовали другое. Давление, обязательства, тебе было трудно сломать всё.

Рэммел молчит. Его взгляд опускается на мои губы, а потом возвращается к глазам.

— Завтра я подам рапорт об отставке, — проговаривает он тише. — Я хочу, чтобы ты доучилась. — Они предложили сделку: ты остаёшься, если я подаю в отставку.

Он берет стакан отворачивает и делает большой глоток.

Сердце сжимается от потрясения, он правда жертвует собой и всем, чего достиг, ради меня?

Но радости не было, мне не нужны такие жертвы!

Не так я хотела…

Чёрт.

— Нет, — делаю шаг и обнимаю его сзади, Рэммел вздрагивает.

— Ты нарушил правила ради меня, но это не делает тебя преступником.

— Я в тебе не ошибся, Франческа, — произносит он, чуть поворачивает голову. — Ты готова отказаться от собственного обучения, за которое так держалась, лишь бы спасти моё.

— Если я докажу… — глаза обжигает. — Если докажу, что ты не виновен, ты ведь останешься?

Он долго не отвечает.

А потом поворачивается ко мне лицом. Во взгляде борьба разума с инстинктами — приблизиться или заставить меня уйти. Но отступить мы уже не можем.

Он встает вплотную, обхватывает меня за талию и прижимает к себе так крепко, что пропадает дыхание. На мгновение просто замирает, уткнувшись лицом в мои волосы, тяжело втягивает воздух.

А потом отстраняется лишь настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

В его взгляде уверенность в собственном решении и почти болезненная решимость всё равно остаться рядом.

— Рэммел…

Договорить он не даёт.

— Больше я не позволю им сделать тебя виноватой в моих решениях.

Он целует меня резко, почти сердито. Так, будто словами уже ничего не исправить и остаётся только острая необходимость удержать, прижать ближе, не отпускать.

Я чувствую на его губах горький вкус твейна. Резкий, обжигающий, он смешивается с его дыханием и только сильнее обостряет каждое прикосновение. Голова начинает кружиться, будто это я опустошила его стакан.

В его поцелуе чувствуется что-то прощальное, и меня это пугает. Я сильнее цепляюсь за его рубашку, не позволяя отстраниться.

Словно это последний поцелуй, который ему позволен здесь.

Его пальцы находят края моего мундира и сдвигают ткань с плеч. Мундир падает к ногам, а я хватаюсь за его рубашку, чувствуя, как напряжено его тело.

Он чуть отстраняется, голодно сглатывает, будто ждёт, когда я сама решу остаться или уйти.

Но я не уйду.

Поняв это, он захватывает мои губы вновь, поцелуй замедляется, становится влажным, горячим и безумно чувственным, что от этой медленной, почти бережной настойчивости я плыву.

Его ладони скользят по моей спине, сжимают талию, притягивая ещё ближе, Рэммел не собирается отпускать меня этой ночью.

В казармы я возвращаюсь под утро, разнеженная и немного сонная, потому что умудрилась уснуть у Рэммела на плече.

Сегодняшняя близость была бурной, отчаянной и одновременно трепетной.

После череды оргазмов Морстейн прижал меня к себе, гладил по волосам. Мы больше не затрагивали тему о том, что ждёт нас в будущем. И он не знает, что я собираюсь сделать, как только комиссия прибудет утром с вынесенным указанием.

Он тихонько разбудил меня и принялся собираться, планируя в этот раз сам провести построение.

Взяв сменное белье и чистую рубашку, я быстро направляюсь в душ. Стараюсь двигаться как можно тише, чтобы не потревожить спящих девушек, ведь до их пробуждения оставалось ещё добрых пятнадцать минут.

Тихо закрываю дверь в душевой и поворачиваюсь к зеркалу, берусь за пуговицы воротника рубашки.

И прикрываю веки.

Я чувствую её.

И сердце так волнующе бьётся, что пальцы не слушаются и никак не могут справиться с очередной пуговицей.

Вторая.

Третья…

Я осторожно отвожу края рубашки.

Сердце замирает.

Моя метка вспыхивает под кожей, лишая меня дыхания. Сначала появляется только золотое сияние, а затем из него проступают плавные линии. Они расходятся чуть ниже ключицы и переплетаются с чёрными прожилками, похожими на струйки чернил, постепенно складываясь в знакомый символ.

Сердце гулко ударяется о рёбра. Да, я помню этот узор. В прошлом я хорошо изучила печать рода Морстейнов.

Тот самый знак, который не спутать ни с каким другим.

Доказательство того, что я его, а он — мой.

Пальцы дрожат, когда я осторожно касаюсь метки, и по телу тут же проходит сладкая, волнующая дрожь. Страха уже нет. Вместо него приходят восторг и гордость, от которых становится трудно дышать.

Она настоящая и не исчезла. Напротив, стала ярче, красивее, будто сама радуется тому, что я наконец позволила ей появиться.

Я прижимаю ладонь к груди и не могу сдержать дрожащую улыбку.

Я — его истинная, и теперь больше не скрою это.

Включаю горячую воду и встаю под горячие струи. Вокруг поднимается пар, а метка продолжает светиться золотом, чувствую, как капельки разбиваются о кожу, и это приносит такое удовольствие и счастье, от того, что я могу быть просто собой.

Боже, какое это ошеломляющее чувство блаженства, целостности и необъятности, когда нет страха, нет ничего, что может тебя заставить сомневаться, нет никакого выбора, он уже сделан с самого начала.

На плац я иду с той же улыбкой, солнечный свет касается моих ресниц и золотыми бликами играет в волосах.

Прохожу мимо курсантов авангарда, Аурелии, следит за мной и я вижу как меняется ее лицо, когда она видит меня, сияющую и счастливую, ведь она думала, что я отступлю, что буду просить прощения.

Но нет, сестрица. Этого больше не будет.

Встаю на свое место.

На плацу воцаряется тишина. Я только слышу свой собственный стук сердца и чувствую нутром приближение Рэммела, его уверенные шаги по плацу, движение мышц, его мужское начало, от которого всё внутри меня плавится и растекается жидким удовольствием.

Рэммел поворачивается, и мой взгляд жадно выхватывает его фигуру в чёрном мундире, которая предназначена только для того, чтобы подчеркнуть его роскошную стать.

Он скоро всё поймёт. Нужно ещё немного времени.

Его взгляд скользит мимо курсанток, проходит мимо Аурелии даже не взглянув и задерживается только на мне, и уже не отпускает.

Маршировка заканчивается слишком быстро.

Ещё несколько минут назад плац содрогался от единого удара сапог, а голос Рэммела разрезал воздух короткими командами. Он вёл занятие жёстче обычного, заставляя нас раз за разом повторять перестроения, словно хотел навсегда запомнить этот звук — стройный грохот шагов, шелест формы, дыхание курсантов, и саму академию, которой отдал столько лет.

Курсанты теперь расходились неохотно, чеканя салюты с особым усердием. По академии уже вовсю ползли слухи, будто ректор оставляет КАВИ, но никто не владел точными деталями. Из меня тоже пытались выудить хоть каплю информации, однако я упорно хранила молчание. Даже своим не призналась.

Курсанты переговариваются вполголоса, а он остаётся стоять посреди плаца.

Один.

В чёрном мундире, с расправленными плечами и неподвижным лицом.

Будто уже прощается.

У меня болезненно сжимается сердце.

Нет.

Я не позволю вам уйти, майор.

Рэммел резко поворачивается, перехватывая мой взор через всю площадь плаца. В то же мгновение его суровый облик преображается: брови едва уловимо сдвигаются к переносице, будто ректор улавливает волну странного беспокойства, чью природу он пока не способен разгадать.

В этот миг под тканью моей рубашки начинает оживать и пульсировать метка истинности. Мягкое золотистое тепло проникает сквозь поры, смешивается с током крови и с каждым новым ударом сердца разгорается всё мощнее.

Я делаю шаг, но останавливаю себя.

Нет Фрэнс, сначала комиссия.

Сжимаю губы, разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя на себе его непонимающий взгляд.

Он скоро всё почувствует.

Но сначала я должна успеть.

Я бегу вперёд, почти не разбирая дороги. По сторонам проносятся колонны, превращаясь в смазанные пятна. От предчувствия холод забирается под рёбра.

До главного корпуса добираюсь за считаные минуты и взлетаю по ступеням. В кабинете Рэммела меня сразу останавливает один из дежурных:

— Вы к кому?

Но моё внимание привлекает не его вопрос, а беспорядок на столе. Повсюду высились коробки, куда уже начали складывать личные вещи майора.

— Где они? — спрашиваю тяжело дыша.

Он непонимающе молчит.

Черт.

Разворачиваюсь и вылетаю из кабинета. Бегу мимо бесконечных дверей, но этот маршрут я помню хорошо.

Сердце неистово колотилось в груди, а метка пульсировала всё сильнее, будто подгоняя меня. Я понимаю, что как только произнесу эти слова, обратного пути уже не будет.

Секрет, который я так долго и отчаянно хранила, перестанет быть только моим.

Все узнают, кто я для него.

Но мысль о Рэммеле, стоящем в одиночестве на плацу, уничтожает последние сомнения.

Пусть все узнают.

Наконец я перед знакомыми дверями, кладу ладонь на прохладную створку, хотя вся горю жаром.

Делаю вдох и вхожу.

За длинным столом сидят члены комиссии. Перед Оливией Вейринг лежит та же хищная раскрытая папка, в её руке зажат лист с печатями. Справа от неё — несколько офицеров, слева — представители учебного совета.

Все взгляды одновременно обращаются ко мне.

Вейринг медленно опускает документ.

— Госпожа Лебланд? Заседание закрытое от посторонних.

Я переступаю порог и прохожу вперёд.

— Мне необходимо сделать официальное заявление, — произношу я во всеуслышание.

В помещении воцаряется глубокая тишина, сквозь которую я различаю лишь стук собственного сердца.

Оливия одаривает меня изумлённым, а следом раздражённым взглядом, хотя в глубине её глаз проскальзывает тень тревоги.

— Ну что ж, послушаем, — с долей цинизма усмехается она. — Любопытно узнать, что столь важное вы способны нам сообщить.

— Ректор Морстейн не скрывал моё происхождение ради собственной выгоды и не принуждал меня к отношениям. Я сама скрывала метку истинности. По личным причинам. Это объясняет многие его действия в отношении преподавательского состава и всей академии.

Присутствующие замирают в безмолвии.

— Метка истинной связи? — с сарказмом переспрашивает Оливия. — Я бы ещё поверила в незаурядный уровень иммерсии, но не нужно устраивать этот фарс, Франческа Лебланд, вы лишь выставляете себя на смех перед проверяющими. Увы, корни вашей семьи делают подобное невозможным, о чём бы вы ни грезили. Ваша мать не обладала силой драконицы, это полностью исключено.

У меня не остаётся сомнений, что эту Оливию из совета нанял мой отец.

Решительно берусь за края воротника рубашки.

— Я являюсь истинной парой Рэммела Морстейна.

Воздух в зале словно стекленеет. Офицеры, включая тех, кто вёл подготовку в красной зоне — Маргарет Сейнор, Эрвин Граст и прочие — остаются неподвижными.

Среди рядов присутствующих проносится едва уловимый вздох.

— Что вы себе позволяете? — Вейринг резко поднимается со своего места.

Не проронив ни слова в ответ, я освобождаю вторую, а затем и третью пуговицу, открывая взорам сияющий знак.

Взгляд Оливии опускается к моему декольте. Увидев метку, она заметно бледнеет, а лицо становится жёстким. Челюсть напрягается, будто она хочет что-то возразить, но сказать ей больше нечего.

— Это всё меняет, — поднимается Эрвин Граст. — Дело требует пересмотра.

Офицеры одним за другим поднимаются со своих мест, закрывая папки.

Оливия Вейринг растерянно оглядывается, пытаясь найти поддержку.

И тут позади меня раздаётся шум.

За моей спиной раздаётся грохот. Двустворчатые двери распахиваются так резко, что один из офицеров едва успевает отступить.

Рэммел переступает порог.

Взгляд майора останавливается на моей расстёгнутой рубашке и сияющей метке. На его лице проступает такое потрясение, что у меня подкашиваются колени.

Рэммел стремительно пересекает зал и замирает прямо передо мной, буравя меня глазами.

Ветер успел растрепать его волосы, а грудь тяжело вздымалась, будто он бежал сюда через всю академию, скрывая за суровым, почти злым лицом бурю эмоций.

Я опускаю глаза и невольно улыбаюсь: под высоким воротником его мундира, на тёмной загорелой коже, разгорается ответное золотое сияние.

Рэммел резко втягивает воздух и торопливо расстёгивает ворот, обнажая шею. У ключицы начинают проступать золотые и чёрные линии, сплетаясь в знакомый рисунок — расправленные крылья, скованные огненным кольцом.

Моя собственная метка отзывается сильной пульсацией, обдавая тело жаром. Сердце бешено колотится, и в этот миг я ощущаю Рэммела так близко, словно между нами больше нет ни правил, ни преград, ни людей.

Но уже в следующую секунду он берёт себя в руки, и его лицо снова становится жёстким.

— Нам нужно поговорить.

Его пальцы властно замыкаются чуть выше моего локтя, не оставляя пространства для возражений. Но вместо протеста во мне разлилось приятное тепло. Эта сила и то, как решительно он уводил меня прочь от ошеломлённых свидетелей, лишь доказывали: таить то, что я принадлежу ему, он больше не намерен.

Как только мы оказываемся в его кабинете, дверь за нами захлопывается, а замок отчётливо щёлкает. Я поворачиваюсь, но Рэммел уже идёт на меня.

Он не торопится, но наступает так неотвратимо, что я начинаю отступать. Пячусь, пока поясница не упирается в край стола.

Майор блокирует мне все пути к отступлению, с глухим стуком опустив ладони по обе стороны от меня, тяжело нависает сверху.

Я вижу, как едва заметно вздрагивают крылья его носа.

Его взгляд опускается к моему расстёгнутому воротнику и замирает на метке.

Я дышу часто, не сводя с него взгляда, аромат его кожи пьянит, пробуждая во мне совсем неуместное сейчас желание.

Золотые линии всё ещё мягко мерцают на коже, переплетаясь с чёрными прожилками. Под его взглядом они словно вспыхивают ярче, отзываясь на близость своей пары.

Рэммел смотрит на них так жадно, что по телу проходит дрожь, смотрит так, словно хочет изучить каждую линию. Коснуться и проверить, действительно ли она существует.

Но он не двигается. Только пальцы сильнее впиваются в стол, а на шее под кожей бешено бьётся пульс. В глубине потемневших глаз плещется такая невозможная, ослепительная радость, что мне становится трудно дышать и сладко тянет в животе.

Всё утро я пыталась предугадать его реакцию, воображая изумление, лавину вопросов или глубокое недоверие. Однако я не ожидала увидеть в его взоре то, будто перед ним оказалось нечто бесценное, на что он уже не смел надеяться.

Рэммел резко вскидывает голову и смотрит на меня. Его хриплый голос звучит настолько угрожающе, что у меня мелко дрожат пальцы.

— Какого чёрта, Франческа?

Я удивленно моргаю, едва сдерживая слабую улыбку.

— Так теперь выглядит твоя радость?

— Почему ты молчала и прятала её? Из-за чего скрывала, Франческа?

Мой взгляд упал. Теплое чувство, только что наполнявшее сердце, испарилось под нахлынувшей горечью прежних обид.

— Раньше я просто не могла. Всё слишком запутано, майор. Зато теперь тайное стало явным.

— Это отговорки, — жестко произнес он, перехватив мой подбородок. — Ты хоть представляешь, каково мне было теряться в догадках?

— И в какой же момент мне следовало признаться? — вспыхиваю я.

Всё, что я сдерживала с первого дня, наконец прорывается наружу.

— В какой, Рэммел? — кидаю вопрос.

— Когда ты дал понять, что у меня только два выхода: твоя постель или уход из академии? — Когда меня обвинили в погроме? Когда ты называл меня бездарностью? Или когда Аурелии сошло с рук запрещённое оружие?

Я замолкаю потому что голос мой дрогнул.

Темные брови Морстейна болезненно сдвигаются. Гнев в его глазах медленно гаснет. На его месте появляется раскаяние.

Я отворачиваюсь и делаю шаг назад. Он не удерживает меня, позволяя отойти.

— Я была совершенно одна, и никто меня не поддерживал, — продолжаю я, позволяя своему голосу ломаться. — Сестра ненавидела, отец использовал, в зелёной зоне меня унижали, зная, кто мой отец, и всё равно никто не вмешался, а ты считал, что я не достойна учиться в КАВИ. Вот поэтому.

— Ты и сам знаешь, что ответил бы мне. Высмеял бы и отвернулся, — сердце надрывно стучит.

Я слышу шевеление, но не поворачиваюсь, смотря в окно замутнённым слезами взглядом.

— Но я теперь не думаю, что твои мотивы жестоки, ты бы поступил так, как считал правильным, следуя своим правилам и опасениям, и это объяснимо, учитывая твоё прошлое. Теперь я понимаю, почему ты бы так поступил. Но тогда, это всё равно разрушило меня.

Я слышу шаги позади себя.

На этот раз он не требует остановиться. Не приказывает посмотреть на него.

Просто подходит.

Его руки ложатся мне на плечи — крепко, но осторожно. И я чувствую едва заметную дрожь в его пальцах.

— Франческа…

Его голос ломается впервые.

Он склоняется, утыкаясь лицом в мои волосы, будто ему нужно убедиться, что я действительно здесь.

— Прости.

Одно слово. Но от него внутри всё сжимается сильнее, чем от любых признаний.

— Мне жаль, что я заставил тебя страдать.

Он обхватывает моё лицо, заставляя посмотреть на него. У меня сердце проваливается куда-то вниз от того, что я вижу в его взгляде: боль, сожаление и осознание.

Холодная жестокая маска была снята, показывая мне настоящего Рэммела Морстейна.

— Я скрывала метку не потому, что не хотела быть твоей истинной, — произношу я, с трудом заставляя себя смотреть ему в глаза. — Я уже однажды ею была, майор.

Рэммел застывает пытаясь понять смысл слов.

— Что ты сказала?

— После того как ты стер метку в очередной раз поверив Аурелии и оставил меня, моё сердце не выдержало. Я умерла во дворе академии… Но какая-то сила вернула меня назад в прошлое, за три месяца до этих событий. Три месяца я проживала всё заново. Я пообещала себе что ты никогда не узнаешь о своей истинной… Но видимо, от этого не уйти, — горько усмехаюсь я.

Его лицо меняется так резко, эмоции искажают черты, в пальцах что обхватывали мое лицо проняла дрожь.

— Ты не знал всей правды. И боялся стать похожим на своего отца.

Поднимает подбородок, между бровей залегла складка, а глаза выражают лишь мучительную боль.

Рэммел отступает на шаг, будто мои слова действительно ударили его, так сокрушенно, что он просто молчит. Отворачивается проводит напряжённо ладонью по лицу и надолго замолкает.

Он стоит неподвижно, но я вижу, как тяжело вздымается его плечи. Как пальцы медленно сжимаются в кулаки, будто он пытается удержать внутри что-то слишком страшное.

— Значит, я всё-таки сделал именно то, чего боялся больше всего, — произносит он глухо.

— Нет, это не так.

Он резко поворачивается, поднимает на меня взгляд.

— Я решил убил тебя Франческа. Уничтожил нашу связь, не выяснив ничего. Чем это отличается от того, что делал мой отец? Я, — он подходит ко мне заглядывая в глаза, — я хуже него, даже не попытался разобраться.

— Ты просто ошибся, Рэммел, — я пытаюсь улыбнуться, хотя к глазам уже подступают слёзы. — Ты не хотел сделать мне больно. Тогда я была для тебя чужой. Всего лишь сиротой из приюта.

Он ничего не отвечает. Только опускает взгляд на метку, и лицо у него становится ещё тяжелее.

— Я давно тебя простила.

Рэммел закрывает глаза и проводит ладонью по лицу.

— Не надо, — говорит он тихо. — Не прощай меня так быстро.

— Это было не быстро, — усмехаюсь я, но голос всё равно дрожит.

Он отходит к столу, упирается в него ладонями и опускает голову. Между нами всего несколько шагов, но подойти я не решаюсь.

Кажется, сейчас любые мои слова будут только мешать.

— Мне нужно время, — наконец говорит он. — Я должен привыкнуть к мысли, что уже однажды тебя потерял.

— Но сейчас я здесь.

Он медленно поворачивается ко мне. В его взгляде вина, растерянность и что-то ещё, от чего у меня болезненно сжимается сердце.

Рэммел делает шаг. Поднимает руку, будто хочет коснуться моего лица, но пальцы замирают в нескольких сантиметрах от кожи. А потом он кладет ладонь на шею, его пальцы едва заметно сжимаются. касаясь метки.

Он сглатывает, кадык напряжённо скользит по горлу.

— Кто ты такая, Франческа? — сужаются его зрачки. — Обычная сирота не может носить метку рода Морстейнов. Не может вернуться в прошлое и прожить три месяца заново.

Его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей шее, а взгляд заостряется.

Я облизываю губы, не зная что ответить.

В этот момент в дверь тяжело стучат.

Рэммел сразу напрягается. Лицо снова становится холодным.

— Что? — бросает он, поворачивая голову к двери, но не выпуская меня.

— Рэм, это Александр. Мне нужно передать Франческе кое-что важное.

Я медленно поворачиваюсь к двери. Всё вокруг расплывается перед глазами.

Рэммел нехотя выпускает меня. И отправляется к двери, открывать замок.

В кабинет заходит Александр.

Мой взгляд тут же приковывает накопитель, который он держит в руках.

Рэммел ещё не догадывается, что именно нам удалось раздобыть, когда я отправлялась на ужин к отцу. И смотрит на своего адъютанта с вопросом.

— Рэм, там важная запись, для Франечки, — объяснит тот и протягивает мне накопитель моего дяди.

Я даже не могу вздохнуть от переизбытка чувств. По взгляду Алесандра там действительно что-то важное.

Я судорожно облизываю губы и нажимаю на кнопку. Накопитель старой модели загорается так же как и учебные, сначала красным, потом зелёным. И включается звук…

Сначала ничего не происходит. Потом внутри устройства что-то тихо щёлкает, по поверхности пробегает золотая линия. Из динамика доносится шорох, треск помех и тяжёлый мужской вдох.

Незнакомый голос звучит низко и устало:

— Мэйдин, если ты слышишь эту запись, значит, я не успел вернуться в Левиндор. Или мне помешали.

Я замираю, не зная что чувствую, но мурашки по коже точно.

— Я знаю, что корона не одобрит наш союз. Тебя обещали другому, а в штабе уже считают произошедшее между нами пятном на моей службе. Но они ошибаются. Ты не была для меня развлечением. И то, что случилось между нами, не было случайностью.

На записи повисает короткая пауза. Слышится его тяжёлое дыхание.

— Мои намерения серьёзны, и я не собираюсь от них отказываться. Что бы ни говорили в штабе и при дворе, это не грязный слух и не ошибка молодости. Я вернусь в Левиндор и сам всё решу. Добьюсь расторжения твоей помолвки и официально попрошу твоей руки.

В голосе появляется напряжение.

— Но я не уверен, что мне позволят вернуться вовремя. Поэтому оставляю тебе защиту. Мы назвали её иммерсией возврата. На его создание ушёл объединённый резерв целого полка. Если ты окажешься на грани смерти, возврат должен вернуть тебя назад — к моменту, когда ещё можно будет изменить случившееся.

У меня перестаёт биться сердце.

Назад? Но именно это… произошло со мной.

— Контур привязан к твоей крови и иммерсии. Другого носителя он принять не должен. Я надеюсь, что тебе никогда не придётся проверить, работает ли он. Но если мне не удастся вернуться, у тебя останется хотя бы шанс обойти ошибку.

Голос, пробиваясь сквозь внезапные помехи, прозвучал еще тише, прежде чем окончательно умолкнуть:

— Жди меня. Что бы тебе ни говорили, не верь словам о моем отказе. Мое сердце принадлежит тебе, Мэйдин Вальдерейн. Я обязательно вернусь и назову тебя своей супругой.

Воспроизведение прервалось. В кабинете повисла тишина, а золотистая линия на корпусе старого накопителя медленно угасла.

— Мэйдин Вальдерейн… — выговариваю я, и собственный голос показался мне совершенно чужим. — Кем она была? Тут говорится о короне.

Александр обменялся многозначительным взглядом с Рэммелом, после чего извлекает из папки несколько документов.

— Как только накопитель начал подавать признаки активации, я сразу проверил это имя. Мэйдин Вальдерейн принадлежала к прямой линии королевской династии.

Александр кладёт перед нами лист с королевской печатью.

— Девятнадцать лет назад она умерла во время родов. Девочку, которую она родила, тоже записали умершей. Имени в документах нет. Только дата рождения.

Он поворачивает лист ко мне.

Я смотрю на число и несколько секунд ничего не понимаю.

Я всё-таки беру свидетельство. Бумага шуршит в дрожащих пальцах.

Сначала вижу дату смерти. Потом запись о тяжёлых родах. Ниже — короткую строчку о девочке, которая умерла почти сразу после рождения.

Надо же, её дата рождения совпадает с моей.

— А ещё, — Александр медленно достает следующий бланк. — Рэммел просил меня повторно проверить данные твоей крови. Результаты сравнили с записями из королевского архива.

— Да? — растерянно принимаю лист. — И что там?

— Твой код совпадает с линией Вальдерейнов.

Я вкидываю взгляд смотрю на Рэммела, потом на Александра.

— И что это означает? — пальцы пронимает дрожь, а догадка толкается через плотную пелену неверия.

— Судя по документам и данным крови — это твоя настоящая мать, — говорит Рэммел.

Мои губы застыли в улыбке. Я смотрю на него долго и не могу шевельнуться.

— А… а кто тогда мой настоящий отец? — усмехаюсь я, не в силах принять эту информацию.

Александр на мгновение переводит взгляд на Рэммела.

— Проверка указывает на Кристиана Лебланда, — отвечает Александр. — Человека, которого ты называла дядей.

— Что?

— Да, — кивает Александр.

— Значит, — облизываю судорожно губы, — господин Нотиус Лебланд…

— Не твой отец, — заканчивает за меня Рэммел. — Чему я не удивляюсь.

У меня вырывается короткий нервный смешок.

— Он врал мне?

Я моргаю часто.

— Он говорил, что моя мать была какой-то безродной дрянью. Что она бросила меня. Что из-за неё ему пришлось принять переступить через свою гордость и забрать меня из приюта.

Голос становится всё громче, хотя я не собиралась кричать.

— Он постоянно напоминал, что сделал мне одолжение. Что без него моя жизнь была конченой. А сам всё это время знал, кем она была? Он знал, что Кристиан — мой настоящий отец?

— Скорее всего, ему было выгоднее держать тебя рядом и полностью контролировать, — отвечает Рэммел. — Пока ты ничего не знала, он мог распоряжаться твоей жизнью.

Я сминаю край листа и тут же заставляю пальцы разжаться.

Королевская кровь.

Моя мать умерла при родах. Мой настоящий отец не вернулся. А человек, которого я называла отцом, забрал меня, скрыл правду и заставлял стыдиться женщины, которую я даже не знала.

— Ты можешь привлечь его к ответственности, — предлагает Александр. — Можешь подать прошение в Высшую палату и потребовать разбирательства. Но быстро это не решится. Придётся сначала установить, кто и при каких обстоятельствах изменил сведения о твоём рождении, подтвердить происхождение и родство. Кто отдал тебя в приюти? Это явно попахивает диверсией.

— Разве этих бумаг недостаточно?

— Для начала — достаточно, — кивает Александр. — Для окончательного решения понадобятся оригиналы из королевского архива, заключение по крови и иммерсии, показания тех, кто оформлял смерть Мэйдин. Если кто-то из них ещё жив.

— А если нет?

— Тогда процесс займёт ещё больше времени, — продолжает Рэммел. — Но совпадение даты, данные крови, архивные записи и то, что иммерсия по крови признала тебя носителем, — уже серьёзные основания для расследования.

Я снова смотрю на герб Вальдерейнов.

Раньше он ничего для меня не значил. Теперь от одного взгляда на него по коже проходит холод.

— Значит, он не просто врал, — произношу я тихо.

И тут я вспоминаю все разговоры о будущем браке. То, как Нотиус Лебланд запрещал мне решать самой. Как говорил, что выберет человека, который будет достоин нашей семьи.

Не нашей.

Моей настоящей семьи, о которой он, возможно, знал всё это время.

— Он знал, кто я. Поэтому держал рядом. Ждал, пока сможет выгодно мной распорядиться.

И впервые вся моя жизнь складывается в одну страшную, понятную картину.