Глава 19. Мама

— Мама?.. — это слово вырвалось из меня, словно чужое, словно не я его сказала. Оно сорвалось с губ, дрогнув, и растворилось в воздухе, оставив во мне пустоту и болезненный холод. Сердце будто на миг остановилось, потом судорожно дернулось и болезненно сжалось, отдаваясь болью в груди.

Я отшатнулась назад, ноги будто запутались в невидимой траве. Воздух стал вязким, я словно тонула в нем, ища хоть какую-то опору. В висках стучало. Глаза метались по сторонам, пытаясь зацепиться за дерево, за стену дома, за камень — за что угодно, что даст ощущение реальности. Но передо мной была только она. Женщина. Высокая, с прямой спиной, с глазами, в которых таилась властность, и мягкость одновременно.

Я вглядывалась в каждую черту её лица, в каждую линию силуэта, но ответов не находила. Кто она? Зачем пришла? Друг? Враг? Если враг — зачем одна? Зачем без оружия? Или это маска? Может быть, так хитрее пробираться в доверие?

Мой разум метался, яростно подбрасывая варианты, а сердце — сердце, словно предатель, звенело, как тонкая струна, с каждой секундой нарастая болью.

— Я знаю, милая, — её голос был тихим, почти нежным, и от этого стало страшнее. — В это трудно поверить. Я покажу тебе доказательства.

Она медленно, без резких движений, достала что-то из внутреннего кармана. Её пальцы дрожали? Или это мне показалось? В её ладони блеснул металл, звякнув тонким звуком. Цепочка. На ней — медальон пресловутой формы.

Моё дыхание сбилось. Всё внутри оборвалось.

Я знала этот кулон. Знала слишком хорошо. Сердце разорвалось воспоминанием — резким, пронзительным, словно удар молнии. Именно такой был со мной в детстве. Единственное, что у меня было, когда меня нашли. Мой единственный талисман, мой оберег. Я берегла его, пока не случилось то… Девчонки в классе, смеющиеся, злобные глаза, тонкие пальцы, вырывающие из рук. Их смех, когда они забрали его у меня и выбросили в реку. Моё отчаяние. Потеря, будто у меня вырвали сердце.

И теперь он снова передо мной. Живой. Настоящий. Или точно такой же?

— Откуда?.. — слова застряли в горле.

Если она врёт, если это уловка… Но откуда тогда она знает про кулон? Откуда она может знать то, что знал только я?

— Адель, — её голос дрогнул. — Это имя, которое я тебе дала. Оно было написано на послании, с которым тебя нашли.

Я почувствовала, как внутри что-то ломается. Она знала. Знала то, что мне казалось сокрытым навсегда.

Женщина шагнула ближе, и я едва удержалась, чтобы не отступить ещё. В её руке появилось небольшое устройство — серебристое, гладкое, словно камень, отливающий светом. Она нажала на

кнопку, и воздух перед нами вспыхнул мягким светом.

— Я зайду в тень, так будет виднее, — сказала она и плавно прошла мимо, словно хозяйка этого места, под крышу дома, где густела тень.

Я застыла, не в силах оторвать глаз. И вдруг пространство ожило. Передо мной возникло изображение, тёплое, зыбкое, как ожившее воспоминание.

Женщина. Та же, что стояла рядом, только моложе. В её руках — ребёнок. Маленький, розовощекий, завернутый в плед.

— Адель… — раздалось из голограммы, и сердце у меня сжалось.

Она называла это имя так нежно, с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. Младенец дернулся, засмеялся, протянул ручки. И я вдруг поняла — это я. Это моё лицо. Мои глаза. Потом картинка сменилась — я чуть старше, едва умею ходить, держусь за её пальцы. Она смотрит на меня с такой любовью, какой я никогда не знала в жизни.

Воспоминания нахлынули. Я помнила приют. Помнила общие фото тех времён, где я в группе детей. Но это… это было не фото. Это была я — но не в приюте. С ней. С матерью.

Меня накрыла волна боли. Такая сильная, что слёзы сами хлынули на глаза. Горячие, обжигающие, словно внутри прорвало плотину.

— Почему… — голос сорвался, и я захрипела. — Почему ты оставила меня там?!

— Это сложная история… — её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась тяжесть веков. — Давай пройдем внутрь, и я отвечу на все твои вопросы.

Я всхлипнула, провела ладонью по лицу, пытаясь стереть слёзы, но они текли вновь, солёные, обжигающие кожу.

— У нас есть ещё пару часов, — добавила она.

— Пару часов… до чего? — в голосе моём прозвучала надежда и отчаяние одновременно.

Её глаза дрогнули, стали серьёзными.

— До того времени, как сюда прибудут либо люди из союза, либо рептилоиды. Кто первый успеет.

Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. Я замерла, стиснув пальцы в кулаки, пытаясь переварить услышанное. Кай уверял, что я здесь в безопасности. Он говорил, что нас выслушают, что всё будет честно и правильно. Но в голосе этой женщины не было ни тени сомнения.

— Не всё так просто, Адель… — её пальцы коснулись моих рук. Тепло её кожи было странным, пугающим. Оно словно говорило мне: я твоя, я близкая, я мать . Но моё тело сковало. Я не знала, как реагировать. Хотелось вырваться, но ещё больше — остаться.

Она мягко повела меня за собой, как будто я всё ещё была ребёнком, и мы вошли в дом. Её шаги были уверенные, будто она давно здесь жила.

На кухне она остановилась, провела взглядом по полкам, по посуде, словно проверяя — что здесь есть, что можно использовать.

— Сядь, — сказала она спокойно. — Я сделаю чай.

Я послушно опустилась на стул, чувствуя, как подрагивают колени. Она двигалась легко, уверенно, как хозяйка дома. Казалось, она знала каждый предмет, каждое движение наперёд.

Пар поднимался из чайника, воздух наполнился тонким травяным ароматом. Он был немного терпким, с горчинкой, но в то же время сладким, будто мед.

— Меня предупредят, когда кто-то появится на орбите, — продолжила она. — Скажу честно, Кайер вряд ли успеет добраться раньше, чем они.

Я подняла глаза, уставилась на неё.

— Откуда ты знаешь про него?

Она улыбнулась так, что в груди защемило. Улыбка была почти материнская, но в ней чувствовалась тревога.

— От этого зависит моя жизнь, теперь и твоя, и ещё больше — безопасность твоего ребёнка.

Я дернулась. Ребёнка. Моего ребёнка. Она сказала это так просто, словно знала обо мне всё.

Женщина придвинула ко мне кружку. Горячий пар ударил в лицо, согревая, запах наполнил лёгкие. Я обхватила чашку ладонями и почувствовала, как дрожь чуть утихает.

— Я решила довериться, — тихо произнесла я, больше себе, чем ей. — Но только чтобы услышать всё.

Она села напротив. Её лицо смягчилось, в глазах мелькнула доброта, от которой мне стало больно.

— Ты имеешь право знать всё, милая, — сказала она. И впервые это «милая» прозвучало так, что внутри что-то дрогнуло.

Она сделала глоток чая, задержала взгляд на огоньке свечи, что мерцал на столе, и заговорила:

— Давай начну с самого начала.