Глава 24

Я узнала, что мою маму зовут Ферия. Имя прозвучало внутри меня. Оно пролилось в грудь тёплым светом и вместе с тем вызвало щемящую пустоту: столько лет я жила без этого имени, и всё, что оно несло, было новым и страшным одновременно.

И сейчас мы отдалялись от планеты, на которой я должна была ждать Кая. Корабль покидал атмосферу, и мир в иллюминаторе таял серой лентой. Я смотрела на убывающие контуры гор, полей, леса — там был мой тёплый хаос, там — Кай, и сейчас я отдалялась от всего этого, как от безопасного берега. Каждый километр отдаления казался ударом холодного ветра по лицу.

Меня не покидало чувство тревоги, и только сейчас я поняла, что в спешке не оставила ему даже записки, и моё волнение усилилось. Как я могла так уйти — без слова, без знака? В голове крутились образы: он вернётся домой и не найдёт меня, подумает, что я просто ушла, что меня похитили? Мысль эта была горькой и режущей.

Ферия положила свою руку на мою, вероятно, заметив мои переживания. Её прикосновение было тёплым, неожиданно надёжным. Я почувствовала, как под её ладонью моё напряжение слегка отступает, как если бы кто-то аккуратно разнял тугой узел в моём внутреннем животе.

Называть её мамой пока язык не поворачивался. Слово «мама» ещё не селилось в сердце — оно неловко застревало в горле, чужое и одновременно желанное. Я могла назвать её Ферией, могла делать шаги навстречу, но называние матери требовало больше, чем просто знание, что она моя мама.

— Не беспокойся, что бы ни происходило, знай, что всё, что будет происходить дальше — это самый лучший вариант из всех возможных, даже если… — здесь она замолчала, и в груди задергало за неприятную ниточку. Её голос был едва слышным, как будто она произносила заклинание. В замешательстве в её глазах мелькнула усталость — та усталость людей, которые вынуждены постоянно выбирать между двумя смертельными вариантами. Я услышала дрожь в её словах и поняла: за её словами скрывается что-то, чего она боится даже назвать.

— Даже если что? — попробовала уточнить я. Но казалось, она ещё дальше ушла в свои мысли, отстраняясь. Она убрала руку и полностью сосредоточилась на управлении. Её ладонь отошла, оставляя после себя лёгкую печать тепла. Я видела, как она сжимает рычаги и нажимает кнопки — внешне хладнокровно, но внутри — с бьющейся тревогой.

— Почему ты молчишь? Есть что-то, что мне не нужно знать? Я требовала правды, даже если она тяжела; молчание похоже на предательство, и я уже знала цену каждому скрытому слову.

— Мы почти на месте, — не давая мне ответа, сказала она, и я обратила внимание, что вдалеке появилась точка. По мере нашего приближения стало понятно, что это корабль. Она не ответила сразу, и в её голосе слышалась жалость, но и решительность.

— Ты не ответила мне… — Она повернулась ко мне, и я увидела слёзы на её глазах. Она казалась растерянной. Слёзы в её глазах были неожиданными и разрушили что-то внутри меня. В её взгляде была смесь раскаяния и страха — как будто она держала в руках решение, которое могло стоить жизни.

— Адель, прости… — закрывая лицо руками. — Я обманула тебя. Я не хотела говорить, пока мы не прибудем. И я знаю, как поступить так, чтобы был максимальный шанс сохранения максимального количества жизней. Но я так не могу. Её слова упали тяжёлым камнем. Она закрыла лицо ладонями, и я услышала в её дыхании разрывающийся стон. Признание «я обманула тебя» резало. В нём было и отчаяние, и просьба о понимании; я видела, как она терзается изнутри.

— О чём ты? Куда мы едем? И ты правда моя мама? — я понимала, что слишком легко доверилась этой женщине и что был риск того, что это вообще не моя мама. Но что я могла сделать там, когда осталась одна? Если её целью было захватить меня, то наверняка у неё было оружие. Или те, кто мог прийти ей на подмогу. Вывести меня тихо и добровольно, вероятно, могло быть самым разумным действием. Я чувствовала в себе смесь страха и осторожной надежды. Доверие было роскошью, которой мне не оставили — но и без доверия оставаться было страшнее. Мысль о том, что она могла быть ловушкой, преследовала меня, и я искала в её лице признаки обмана.

— Я правда твоя мама. Я расскажу тебе всё, но, Адель, я так же тебе скажу, какой выбор тебе придется сделать. Я не хочу, чтобы после всего ты думала, что я предаю тебя. Я не хочу, чтобы ты, не зная меня, всю жизнь потеряла не только меня, но и надежду на то, что твоя мама действительно любила тебя. Её голос стал ровным, но каждое слово было как маленький ножик, от которого тошнило. Она говорила о любви и предательстве одновременно, и в этом сочетании была тяжёлая правда: иногда любовь заставляет делать вещи, которые нельзя объяснить простыми словами.

— Что значит потерять не только тебя? — я испугалась, это звучало так, что она действительно собралась идти умирать. Эти слова звучали как приговор: если она готова на жертву, значит, цена была невероятной. Я не знала, готова ли я принять такой выбор.

— Слушай меня внимательно. Сейчас мы сядем на этот корабль и станем с тобой заложниками. Её взгляд был твёрдым. В нём не было театральной мелодрамы — была стальная решимость. И тогда я поняла, что спектакль был реальным: мы идём в ловушку.

— Что? Я не понимаю… — мой голос задрожал. Непонимание было естественной реакцией на предложение, которое звучало как предательство всех инстинктов.

— Дослушай меня, — теперь её голос был строгим, — Зогр нашёл планету, где скрывается весь наш народ. Он бы уже взял их в плен, если бы я не пришла к нему добровольно. Он затевает план, в котором хочет захватить власть; для этого ему нужно развязать войну с Звёздным Союзом. И открытие порталов — это для него козырь. Можно переправить туда войско. Она объяснила быстрыми фразами, но в каждой был холод и страх. История Зогра звучала как древняя проклятая легенда, где один человек жаждет безмерной власти, не считаясь с жизнями.

— Сейчас я выигрываю время, пока все из нашего народа тайно не переберутся на другую планету, но там есть сложности, и нужно выиграть время.

— Зачем ты забрала меня? Ты же могла оставить меня! — моя обида выстрелила резко. Почему она вмешалась в мою жизнь так резко, врываясь в мой мир?

— Союз уже направил людей на твоё уничтожение. Это прозвучало как холодный приговор: я — мишень.

— Но Кай отправился… — она не дала мне договорить.

— Им всё равно, Адель… ты угроза, как и я. Как и весь наш народ, которому сейчас сложно найти место во всей вселенной, чтобы жить в безопасности. Если бы я успела приехать, когда Кайер был с тобой, но я не успела. Ты была одна, и я сделала то, что было необходимо. Иначе ты бы воспротивилась и захотела остаться.

Она права, слушая её, я была возмущена, и действительно, идея дождаться Кая, несмотря ни на что, казалась самой оптимальной. Я почувствовала в себе и упрямство, и жалость: упрямство, потому что верила в обещание Кая; жалость, потому что понимала масштаб угрозы. Внутри меня боролись две женщины: та, что хочет доверять, и та, что боится.

— Поэтому сейчас мы идём в лапы к нашему врагу, и он думает, что мы союзники. И ты мне нужна, чтобы показать, что я защищаю тебя от Союза, так как он думает, что я тоже хочу их уничтожения для нашей свободы. Она произнесла эти слова тихо, но со стальной уверенностью. И в этой формуле «ты мне нужна» скрывался весь смысл её поступка: я была одновременно щитом и доказательством её благих намерений в глазах врага.

— Получается, ты используешь меня? — чувство быть использованной ранило, и я ощущала холодную пустоту под кожей.

— Увидь в этом и мою заботу, пожалуйста, Адель. Я тоже иногда захожу в тупик во всех этих попытках лавировать между вариантами, где либо все умирают, либо приходится чем-то жертвовать. Её глаза наполнились слезами, но в них была правда. Она умоляла меня понять: её выбор — не дерзость, а мучительное решение между худшим и ещё худшим.

— Но что мы будем делать? — я спросила, потому что вопрос требовал плана, а не оправданий. Мне нужно было знать, как выжить среди раскалённых углей политики и власти.

— Кайер придёт за тобой. И тогда будет решающий момент.